Сергей Шестаков: «Современной русской литературе — а она сейчас много- и разно-образна — не хватает читателя»

Сегодня у нас в гостях поэт, которого многие сравнивают с Осипом Мандельштамом. Похожи они или нет — каждый решает для себя сам, но одно можно сказать определённо: Сергей Шестаков — действительно, явление в русской поэзии…
— Сергей Алексеевич, вы математик и заслуженный учитель со степенями и наградами. А поэзия — это ваше хобби? Или всё-таки дело жизни?
— Я с некоторым недоверием отношусь к таким конструктам как “дело жизни”. Что называть делом жизни, а что — хобби? Мы каждый день пьём воду, утоляем жажду. Это дело жизни или хобби? Скорее, первое, потому что без этого жизнь в скором времени прекратится. В некотором роде, творчество и есть утоление жажды.
— Как бы вы объяснили то, что математики очень часто бывают поэтами? Есть ли тут какая-то логика? Повлияла ли точная наука на вашу творческую стезю? Как вы пришли к стихам?
— Математика — тот же язык, со своим словарём, синтаксисом, пунктуацией, грамматикой. Видимо, дело здесь в традиционном и часто не вполне оправданном противопоставлении гуманитарного и естественно-научного знания. Поэтому и вопрос о влиянии можно рассматривать в том же ключе: знание других языков и литератур не может не повлиять — пусть и опосредованно — на творческое бытование; другое дело, что напрямую проследить это влияние в случае языка математики куда сложней, если вообще возможно. Что касается последнего вопроса, здесь всё, как обычно: вы получаете способность слышать и говорить, а развитие этой способности зависит от вашего выбора, воли и усилий.
— Как и у вас, восьмистишия были любимой поэтической формой у Мандельштама. Это вышло случайно, или вы любите Мандельштама и в какой-то момент приняли от него посыл?
— Думаю, здесь, конечно, уместней изменить порядок: это одна из моих любимых форм, как — вероятно —  и у Мандельштама. Несомненно, Мандельштам (чей юбилей пришёлся на этот год) — один из самых значимых для меня поэтов, а в юности, пожалуй, что и самый. Я познакомился с его стихами по машинописным копиям, потом — в начале студенчества — сумел накопить на покупку синего томика из “Библиотеки поэта” (накопить — потому что книгу можно было купить только “с рук”, стоила она довольно дорого).
— А кто вообще из поэтов (возможно, писателей) сыграл заметную роль в становлении вас как литератора? Кого любите с юности или даже с детства?
— В школе (да и до сих пор, хотя список меняется) любимыми писателями были Достоевский и Бунин. Писал вступительное сочинение в МГУ по Достоевскому, даже пятёрку получил, что в общем-то, было большой редкостью. У Толстого из прочитанного в юности наибольшее впечатление произвела “Смерть Ивана Ильича”.
— А в юные годы много ли читали? В вашей научной семье какое место отводилось художественной литературе?
— Читал много. Библиотека МГУ была неисчерпаемой. По предварительному заказу в читальном зале можно было получить даже раритетные дореволюционные книжки, лишь некоторые из которых иногда видел в “букинистах” по немыслимым для меня ценам. Да и с друзьями обменивались. Роман Пастернака на папиросной бумаге (и не только его) давали на одну ночь; делали фотокопии, потом печатали. Как-то на семинаре по научному коммунизму преподаватель увидела у меня дореволюционные “Письма к Луцилию” Сенеки (хоть это не педагогично, могу сказать, что выиграл эту книгу в преферанс), отобрала, а после семинара попросила дать почитать. Когда в следующий раз она увидела у меня другую книжку (“В круге первом” Солженицына), должен был — несмотря на симпатию — сказать, что эту книжку отдать не могу, пришлось убрать её в сумку. На пятом курсе работал ночным комендантом в Доме студента в ГЗ (главном здании) МГУ, это тоже позволяло много читать. Тогда прочитал, например, “Исповедь” блаженного Августина и “Эннеады” Плотина в копиях дореволюционных изданий. Сейчас множество великолепных книг есть в открытом доступе на самых разных интернет-ресурсах.
— Сергей Алексеевич, а вот, положа руку на сердце, кого из русских поэтов вы лично навали бы по-настоящему великими. Кто бы у вас вошёл в первую десятку?
— Здесь опять-таки должен заметить, что арифметические принципы к поэзии не применимы. Чем измерить величие, какими единицами? Их ведь, по счастью, нет в системе СИ. Речь может идти только о нескольких (в лучшем случае — нескольких десятках) любимых стихотворений того или иного поэта. Если говорить о 19 веке, оригинальным быть трудно, да и не нужно. Державин, Пушкин, Боратынский, Тютчев, Лермонтов, Фет… “Как дождь, зарядивший надолго, негромко рыдает она…” — Некрасов, неожиданно выкликающий Пастернака… Прекрасные строки, строфы и стихотворения есть у очень многих — у Языкова и Полонского, у Вяземского и Батюшкова… В конце концов, антология ведь у каждого своя.
— Вы по-прежнему работаете в школе? Если можно, в какой? На поэзию «выкраиваете» время? Как рождается ваш стих: сам, или вам надо потрудиться?
— Да, я преподаю математику в старших классах московской школы №7. Поэзия — это ведь попытка языка преодолеть свои границы, превозмочь собственную конечность, выйти из своих пределов, стать больше означаемого; в этом смысле она невербальна, хотя и оперирует словами и знаками. Поэтому время выкроить не получится, даже если, как Брюсов, писать в день по стихотворению, — не получится, пока тебя не окликнут, пока ты не услышишь или не ощутишь неназванное и неназываемое, которое со временем может найти приемлемую лексическую оболочку (и тогда ты просто записываешь услышанное), а может и не найти. Иногда одно и то же аукает тебя несколько раз, и какие-то слова меняются. Для меня это так, что-то приходит, проборматывается, порой уходит и возвращается через много дней, потом записывается без каких-либо черновиков.
— Помимо радости и морального удовлетворения, что приносит вам ваша поэзия?
— Что приносит ручью его журчание, птице — её пение? Это в некотором смысле — форма существования, и только.
— Как для поэта, что для вас является наивысшей наградой?
— Разумеется, стихотворение, которое приходит как бы само, ниоткуда. Редко, но так бывает.
— Самая глубокая поэзия всегда несёт оттенок грусти и даже пессимизма. Почему? Вот и ваши элегии — они порой о смерти. Как поэты мирятся с этой темой и даже находят в ней какую-то красоту и …жизнь?
— Радость — от чувства, печаль — от ума. Конечность телесного придаёт существованию особую ноту, которая иногда начинает звучать в том или ином стихотворении. Но я бы не сказал, что это — стихи о смерти, скорее, они, как очень точно заметила Ольга Балла, о проницаемости границ — границ между сущим и не-сущим, бытием и небытием.
— Как русский литератор и педагог, чего бы вы в первую очередь порекомендовали для поддержания нашего культурного уровня? Как поднимать грамотность, прививать молодёжи любовь к литературе и знаниям?
—  Не думаю, что существуют универсальные рецепты. Знание — единственная валюта в мире, которая не подвержена девальвации. Если относиться к учению (а оно сопровождает человека всю жизнь) не как к досадной необходимости, но как к накоплению капитала, который позволит в будущем обеспечить себя не только необходимым, но и достаточным, то возможности для получения знаний сейчас почти безграничны. Те, кто ориентирован на профессионализм, найдут своё место даже в патерналистском государстве. Чтение и думание — хорошие учителя.
— Что вы думаете про современную литературу? Чего ей, по-вашему, не хватает? Есть ли кто-то из отечественных авторов (поэтов и писателей), кто действительно, на ваш взгляд, заслуживает внимания?
— Современной русской литературе — а она сейчас много- и разно-образна — не хватает читателя. У неё нынче очень широкая география, прекрасные русские поэты и прозаики живут не только в России. Всех достойных не перечислить, назову (в алфавитном порядке) лишь нескольких очень разных поэтов близкого поколения: Михаил Айзенберг, Ирина Евса, Светлана Кекова, Ольга Седакова, Алексей Цветков, Олег Юрьев… Что касается прозы, скажу только о трёх — тоже очень разных — публикациях трёх последних лет, которые не слишком на слуху. Это удивительный роман “Гномья яма” Михаила Квадратова, вышедший в 2013 году в издательстве “Современная литература”, это волшебная Лена Элтанг с изданной в конце 2014 года упоительной “Картахеной” (издательство “Рипол Классик”), и опубликованная в 2015 году в журнале “Новый берег” прекрасная повесть Леонида Костюкова “Пригодные для жизни слои”.
— И последнее — если не секрет, что вы сейчас читаете?
— Не секрет, конечно: некогда пропущенную мной книгу Дагласа Хофштадера “Гёдель, Эшер, Бах: эта бесконечная гирлянда”.

Беседовала Елена СЕРЕБРЯКОВА

Ошибка в тексте? Пожалуйста, выделите её и нажмите "Ctrl + Enter"

Подписаться на RSS ленту

   

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Лента новостей

Видео на «Пиши-Читай»

В Петербурге с третьей попытки установили памятник Сергею Довлатову

В Петербурге с третьей попытки установили памятник Сергею Довлатову

До этого презентованный общественности монумент пришлось демонтировать для доделки.

Популярные писатели вернули моду на устное чтение (ВИДЕО)

Популярные писатели вернули моду на устное чтение (ВИДЕО)

В «Гоголь-центре» завершился 21-й сезон «БеспринцЫпных чтений». Этот проект — один из самых странных на…

Певец Алекс Дэй благодаря Гарри Поттеру сам стал немножечко магом

Певец Алекс Дэй благодаря Гарри Поттеру сам стал немножечко магом

Рэпер из Британии прославился тем, что в одной песне использовал практически все заклинания из саги…

Яндекс.Метрика