Илья Рейдерман: Если ты поэт, то обязан быть в оппозиции к социуму!

Сегодняшним эрудитам Илью Рейдермана представлять не надо: это русский поэт, философ, культуролог (успевший пообщаться с самой Анной Ахматовой!), имеющий на счету 13 поэтических сборников, почти все из которых он издал на собственные деньги…
И вот этот прекрасный оптимист из Одессы нынче собственной персоной – в гостях у нашего литературного портала.

— Илья Исаакович, когда и как вы начали писать стихи?
— Насколько помню – на уроках.  Лихо рифмовал,  описывая урок, на котором почти буквально   ходили на головах. Стихотворение, будучи прочитано вслух,  имело большой успех, но потом  листок из моих рук кто-то выхватил, как «вещественное доказательство» безобразий, и у учительницы, славной и доброй женщины, были неприятности.  А всерьёз начинал, как ни странно, с прозы. Стал писать рассказы. Но какой жизненный опыт у человека  18-19 лет?  Помню, что один из рассказов был фантастическим, герои «косили» под героев Хемингуэя, разгуливая по другим планетам. А поэзия – пришла вместе с томиком Тютчева. Юность брала своё. Лето, ночная река… «Отражённого света колонны, погружаются в глубину»… Было это в небольшом городке Дружковка Донецкой области. Там до сих пор живёт друг моей юности поэт Эдуард Мацко.  Хороший поэт! Только многие ли его знают? Вот что значит – жить в провинции, «далеко от Москвы».  
— Вы – автор тринадцати поэтических книг. Что для вас поэзия?
— Разумеется, не профессия, и, конечно, не способ заработать себе на пропитание. Гонорар за книгу стихов я получил только один раз – ещё при советской власти. Все остальные книги – изданы за собственный счёт. В этом отношении сегодня все равны — и истинный  поэт, и тщеславный графоман. Да и критерии того, что считать подлинной поэзией, размыты. Прежде существовали хотя бы внешние критерии: стихи – то, что не забраковал строгий редактор, то, за что платят гонорары, за что принимают в Союз писателей. Иными словами – то, что занимает в социуме определённое место и выполняет определённые функции.
— Хотелось бы понять, какие функции исполняет поэзия сегодня?
— Во-первых, у нас неимоверный «поэтический бум» — только ленивый не пишет стихов. Оказалось, что образованный человек может рифмовать без особого труда. Во-вторых, для самого пишущего — это способ психологической компенсации неких неудовлетворённых потребностей. Ну, скажем, у меня жена ушла – и я пишу стихи о любви, меня с работы выгнали, и я пишу стихи о том,  какой я, вообще-то говоря, замечательный, хотя почему-то и не замеченный. Впрочем, при нынешнем множестве всякого рода литературных организаций и всевозможных конкурсов — можно быть и  отмеченным какими-нибудь литературными «наградами».  И вообще так приятно сказать где-то о себе: я – поэт! В-третьих,  — и это самое серьёзное – это манифестация духовных потребностей. С духовной жизнью современных людей дело обстоит плохо, мы уже не знаем, что именно называть духовной жизнью (не сидение же перед телевизором и не зависание в Интернете!) Ну, разве что можно сказать, что ты ходишь слушать классическую музыку в филармонии. Или … пишешь стихи.  В таком случае – это, всё же, не какое-то пассивное «хобби», а  попытка выразить себя в творчестве. И растущее количество «самодеятельных поэтов» — можно считать признаком положительным. Даже если результат  не слишком удачен – всё равно, это твои чувства, твоё состояние души, твоя жизнь, которую ты пытался облечь в слова.  Но тут у меня возникает следующий вопрос: а вправду ли – твои?  И – какие это мысли и чувства?

С духовной жизнью современных людей дело обстоит плохо, мы уже не знаем, что именно называть духовной жизнью

— В самом деле – какие?
— В юности я хотел быть актёром. И  великий режиссёр  Станиславский объяснил мне в своей книге, что такое «игра вообще». Этот, как я его для себя называл «вообщевизм» — можно обнаружить буквально везде.  В повседневном общении – мы  разве говорим то, что на самом деле думаем и чувствуем?   Мы пользуемся общими стандартными формулами.  «– Как дела? – Да так, ничего…»   Что за этим высказыванием стоит? Впрочем, собеседник и не собирается вникать в то, что  на самом деле кроется за этим «ничего».  Это «игра вообще»!  Вот и актёр  изображает своего героя «вообще», а музыкант играет «музыку вообще», хотя и следуя формально нотному тексту,  но не заботясь о том единственном, что вложил в эти ноты автор, а художник рисует «пейзаж вообще»,  даже если и рисует этюд с натуры, а версификатор —  пишет о  чувствах «вообще»,  о любви «вообще»…  Всё «вообще», всё приблизительно, неточно, банально, — и исчезает единственность, конкретность, уникальность.  И, соответственно, наступает «смерть субъекта».
Такова ведущая тенденция всей нашей техноцивилизации – с её массовым производством стандартных вещей.  Человек, тем паче стихотворец – должен  этой тенденции сопротивляться. Но, в таком случае, он должен прислушаться к себе: что я на самом деле думаю, чувствую?  Что во мне бродит, стремясь обрести форму? Всем пишущим понятно требование: найди единственное слово. То самое, которое «Взамен турусов и колёс/ Не читки требует с актёра,/ А полной гибели всерьёз» (Борис Пастернак). Турусы на колёсах – это вздор, чепуха, небылицы, враки. Это едва ли не вся наша сегодняшняя жизнь. Но ведь, слава Богу, не вся, если мы способны сделать усилие  на пути к единственному. К единственной правде  своего бытия, своей личности, своего слова.  В этом смысле всякая подлинная  жизнь — есть преодоление вообщевизма и очень жёсткое требование самоопределения. Но ведь тогда… жить надо иначе!  В себя вглядываться и вслушиваться! Жить на глубине, а не на социальной поверхности с её модными течениями и бессмысленными бурями. Верить себе!  А не окружающим нас вещам. Не общепринятому «положению вещей».
— Но ведь для этого нужно мужество?
— Разумеется. В списке присланных вами вопросов есть и такой: должен ли поэт иметь свою гражданскую позицию и высказывать её? В юности мне  намозолили мозги известным тезисом Некрасова: «Поэтом можешь ты не быть,/ но гражданином быть обязан!»  Я утверждаю, что дело обстоит «совсем наоборот»: гражданская позиция —  производна от миссии, призвания поэта. И  если ты поэт —  то ты… обязан быть в оппозиции к социуму!  В хорошо отлаженном социуме – уже   не читают стихов. А то, что ещё называют стихами – чаще всего таковыми не являются. Социуму не нужны поэты. Ему нужны функционеры,  поверхностные люди.  В одном стихотворении, напечатанном в книге «Любофф…» под псевдонимом Борис Осенний, я написал: «Будут леди не очень нежны. А поэты – совсем не нужны».
Хочется думать, что стихи – не товар, не вещь! Однако  «умные люди» скажут, что я ошибаюсь:  и стихотворение – вещь, которая при нужном «позиционировании», с помощью «стратегий»  автора, который приобрёл  умения  менеджера, может попасть в толстый журнал. А не умеешь – даже прекрасные стихи останутся без читательского отклика. Потому что важнее самих стихов – товарный знак!

Социуму не нужны поэты. Ему нужны функционеры, поверхностные люди.

  — Вы достигли почтенного возраста – и продолжаете писать стихи. А как же с пушкинским «лета к суровой прозе клонят, лета шалунью рифму гонят?»
—  Пушкин прав:  стихи случаются реже, уходит лёгкость и игривость, да и рифмы всё менее неожиданные – порой простые глагольные… Кажется, юный Пушкин больше всего боится с годами  охладеть – может быть, если бы прожил лет на сорок больше, боялся бы не этого. Это герой модного тогда Байрона демонстрировал  красивые позы «разочарованного романтика», преждевременно охладевшего. Поэт – навсегда очарован, и его задача – сохранить эту очарованность, этот почти детский восторг, пронесённый сквозь все неизбежные трагедии и житейские невзгоды.  По правде говоря, для меня именно это составляет сокровенную сущность поэзии. Скажу, может быть, ересь, но поэзия со времён Гомера призвана воспевать. Воспевать красоту и величие бытия. Конечно, она воспевала порой и полководцев, и монархов.  Но воспевать – не означает непременно писать оды. Это иное, высокое состояние души, это голос, напряжённый, трепещущий в суженном горле… Это – пение – рождающееся из нетерпения духа. Сегодня – «поэт не воспевает. За модой поспевает». А мода – на иронию, на отсутствие пафоса, на прозаический тон. Конечно, и Пушкин писал: «Извольте мне простить  ненужный прозаизм» — но, кажется, сегодня палку перегнули в противоположную сторону,  так что извиняться приходится  уже за «ненужный поэтизм». Порой, встречаясь с очередным дежурным глубокомыслием и  искусным косноязычием,  хочется  спросить: «А что, если это проза? Да к тому же – плохая?»
— Похоже, вы не согласны,  что время классики в поэзии безвозвратно прошло, что авангард уверенно вытесняет её? А согласны ли  вы с мнением, что русская литература сейчас  испытывает подъём?
— О подъёме, мне кажется, говорить преждевременно. Талантливых людей среди пишущих – действительно много, может быть, больше, чем во времена моей молодости. Но у них, в большинстве своём, сбиты ориентиры. И произошло это не без вины авангарда, который потом плавно перешёл в сегодняшний постмодерн.
Когда я начинал, авангард  был знаком сопротивления политической системе.  В этих условиях быть не авангардистом  — означало чуть ли не конформизм. Но я выбрал традицию философской лирики — Тютчева,   Заболоцкого, Пастернака, Арсения Тарковского.  Для меня было важно,  что и Заболоцкий, и Пастернак – ушли от авангарда и в конце жизни впали «в неслыханную простоту»  классики.   Сегодня, похоже, авангардисты как раз и стали конформистами, и  из гонимых стали гонителями. Впрочем, об этом и без меня уже  сказано.  Я только  добавил бы,  что авангардизм вообще сыграл разрушительную роль в нашей культуре. Классика – это и «ценностей незыблемая скала» (Мандельштам), и совсем иное отношение к миру, исключающее насилие и  жажду всё новых и новых побед. Из иноязычных поэтов  больше всех люблю Райнера Марию Рильке –  он написал (в переводе Бориса Пастернака): «Не до побед. Всё дело – в одоленье». В другом переводе: «Не победить – но выстоять!»
Как вы считаете, можно ли скверным переводом исковеркать гения, или, наоборот, хорошим – возвеличить серость?
— Пожалуй, исковеркать гения – легче.  Я не поклонник сторонников так называемого «точного перевода». Ведь «перевести» нужно не просто с языка на язык, – но из мира иноязычной поэзии – в мир русской поэзии. И это удаётся  не многим.  Пусть сколько угодно ругают за вольности Пастернака, — но иначе мы, наверное, и не почувствовали бы, что другой, переводимый – действительно великий поэт. Впрочем, сегодня, может быть, следует знать языки и читать поэтов в подлиннике?  Именно на это намекнула мне в разговоре Анна Андреевна Ахматова, спросив, на каком языке я читаю Байрона.  И в самом деле – в тогдашних переводах он казался, в сущности, ужасно скучным. Она-то читала его, разумеется, по-английски. Который выучила, как я потом узнал, самостоятельно.
— Расскажите о ваших встречах с Ахматовой, Антокольским…
 — Я об этом уже писал – а мемуарист из меня неважный. Не запоминаю «мелких деталей»! Да и встречался я с Анной Андреевной всего лишь один раз, а с Павлом Григорьевичем – больше переписывался. А вот с Анастасией Ивановной Цветаевой встречался неоднократно. И должен сказать: она и в преклонном возрасте свидетельствовала, что такое «порода Цветаевых».  Цвет, свет, «энергетика», как любят сейчас говорить. Для меня общение с ней было подарком и уроком, смысл которого внятней сейчас. Я увидел воочию, что такое сила духа. Помню не только гравюры Волошина на стенах её небольшой квартиры, не только её устные рассказы, в которых играло живое русское слово, — но и её у плиты, на кухоньке, помешивающей какую-то кашу в кастрюльке. Каша мне казалась малоаппетитной.  Как я теперь понимаю, это была овсянка. Сам  ем, уже привык. «Лошади едят овёс и сено», как сказал перед смертью чеховский  Ипполит Ипполитович. Мы, люди русской культуры, — лошади, везущие груз непомерной тяжести. Трудно хранить и «перевозить» из прошлого в будущее смыслы русской культуры —  преодолевая равнодушие чиновников и элементарную неграмотность молодых.

Трудно хранить и «перевозить» из прошлого в будущее смыслы русской культуры — преодолевая равнодушие чиновников и элементарную неграмотность молодых.

— Что же делать?
— Когда тебе семьдесят семь – симметрия этих цифр настраивает на спокойный лад. Нужно делать то, во что веришь. Нужно верить в то, что делаешь.  А, значит, верить в великую русскую литературу, которая,  перейдя по хлипкому мостику через пропасть постмодерна – войдёт в новые времена, о которых мечтаем.   Когда  раскрытая книга будет важнее  новейшего средства от ожирения. Когда люди вновь постигнут: стихи прочитать – душу укрепить,   глаза промыть, сделать вдох, вслед за поэтом испытать вдохновение…
 
Беседу вела Елена СЕРЕБРЯКОВА

Ошибка в тексте? Пожалуйста, выделите её и нажмите "Ctrl + Enter"

Подписаться на RSS ленту

   

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Лента новостей

Видео на «Пиши-Читай»

В Петербурге с третьей попытки установили памятник Сергею Довлатову

В Петербурге с третьей попытки установили памятник Сергею Довлатову

До этого презентованный общественности монумент пришлось демонтировать для доделки.

Популярные писатели вернули моду на устное чтение (ВИДЕО)

Популярные писатели вернули моду на устное чтение (ВИДЕО)

В «Гоголь-центре» завершился 21-й сезон «БеспринцЫпных чтений». Этот проект — один из самых странных на…

Певец Алекс Дэй благодаря Гарри Поттеру сам стал немножечко магом

Певец Алекс Дэй благодаря Гарри Поттеру сам стал немножечко магом

Рэпер из Британии прославился тем, что в одной песне использовал практически все заклинания из саги…

Яндекс.Метрика