Татьяна Бонч-Осмоловская: Писатели – люди жёсткие и бессердечные, какое уж там достоинство!

Татьяна Бонч-Осмоловская – прозаик, филолог, критик и переводчик, автор учебного курса комбинаторной литературы. Она является автором теории прямой связи математических форм и законов поэзии. Последние десять лет Татьяна живёт и работает в Австралии, «продвигает» там российскую литературу, организовывает разнообразные творческие проекты – на радость как русской диаспоре, так и представителей культурной части сиднейского общества. Сегодня Татьяна Бонч-Осмоловская в гостях у нашего литературного портала…

— Татьяна, расскажите о себе, о своём детстве, юности. Откуда вы родом? Где родились,  выросли?
— Я родилась в Крыму, а когда мне было три года, родители переехали в Дубну, работать в Объединённом институте ядерных исследований. Там я пошла в детский сад, а моя младшая сестра – в ясли. Садик и ясли были огорожены, естественно, а между ними такая небольшая тропинка. Я помню, как висела на прутьях этой изгороди, а с другой стороны висела моя рыдающая сестра. И я пыталась её утешить как-то через дорогу, но она всё плакала, не переставая. Ещё помню – не уверена, что такое было часто, но я шла в сад одна – вдоль дома и ещё одного, а потом поворот, по тротуару и в калитку. Мне было лет пять, наверно.
В наше время невозможно представить, чтобы детей отправляли одних, а в ту почти коммунистическую эпоху так было. Вообще, город был – из утопии. Улицы в зелени – клёны, сосны, яблони вдоль дорог. А названия улиц – по именам физиков: Вавилова, Курчатова, Жолио-Кюри… Около Дома культуры – парк с мозаиками Нади Леже. На боковом фасаде одного дома – надпись: «Атом не солдат, атом рабочий». Я в детстве шуток и метафор не понимала – понятно, что не солдат, но ведь и не рабочий! Атом – это атом, и всё тут. То, что институт был международным, означало, что тут был народ изо всех стран соцлагеря, и в школе учились и были нашими друзьями ребята из ГДР, Венгрии, Болгарии. Действительно, умные и хорошие ребята, хорошие друзья. Причём в детстве это воспринималось нормальным, очевидным, потом уже, в институте, пришло понимание, насколько наша жизнь отличалась от общесоветской. А так, учились, играли, читали.

Читать я научилась рано, и читала быстро

— Уважали ли литературу в вашей семье? Когда вы подружились с чтением?
— Семья была традиционно интеллигентная, то, что называлось технической интеллигенцией – из которой, ради которой и благодаря которой существовало искусство позднесоветского времени. Родители работали целыми днями, а нас с сестрой в основном бабушка воспитывала. И любовь к чтению и к математике бабушка мне привила, а потом – первая учительница. Класс у нас был «В», разбойный, а она меня выделяла – маме хвалила. Только за поведение ругала, поведение у меня было «удовлетворительное». Для тех, кто не застал эти оценки, их было три: поведение могло быть примерным, удовлетворительным и неудовлетворительным. И то, что у круглой отличницы поведение стабильно удовлетворительное – это был, конечно, скандал. Меня уж стыдили и воспитывали, но не помогало. А я честно удивлялась – удовлетворительное же, не «неуд», ну так нормально. И убегала после школы во двор играть с мальчишками – футбол, хоккей, настольный теннис…
А читать я научилась рано, и читала быстро. Отец устраивал такой фокус: я читала книжку, одновременно произнося что-то вслух, а потом пересказывала прочитанное, показать, что я его усвоила. Это метод быстрого чтения – когда не теряется время на проговаривание про себя. Так что книги проглатывала со страшной скоростью. Другое дело, что потом пришлось осваивать метод медленного чтения, чтобы разобраться в том, что читаю. Дома было много книг, бабушка собирала ещё первые подписные издания, от Малой советской энциклопедии и «Книги о вкусной и здоровой пище». Все классики русской литературы, конечно: Пушкин, Л.Н. Толстой, Чехов, Гончаров…
Чехов был и остаётся любимым, а другие, эти «Обрыв», «Анна Каренина», «Воскресенье» и прочие на меня сильно воздействовали, создали меня психологически, весь этот образ «русской женщины», которая любит и жертвует собой, и страдает, потом пришлось специально с собой разбираться. А внутреннее открытие поэзии  произошло, когда мне было пятнадцать, и я уехала из родительского дома учиться в Москву, в интернат при МГУ. Вот там, в разлуке с домом, с родителями, произошло вживание в поэзию – уже в другой библиотеке, друга родителей, профессора Моисея Исааковича Каганова и его жены Эллы Мироновны. Я к ним  приезжала иногда из интерната, отогреться в домашнем уюте и отъесться борщом и прочими пирожками, вот там я открыла для себя и Ахматову, и Пастернака, и Тарковского, и Блейка, и Джона Донна. И это со мной навсегда.
— Татьяна, а когда вы сами начали писать?
— Довольно стандартно – лет в семнадцать, с серьёзной и несчастной любовью. Тогда я уже довольно много прочла стихов, да ещё слушала рок-музыку, рок-поэзию, и переводила что-то. Переводить, наверно, раньше начала, чем сама писать – тоже стандартно, «Jesus Christ», Beatles, «Wish you were here»… Но это такие, уравновешенные тексты. А собственные стихи – в семнадцать лет были страдательные. Причём не только любовные, там философская лирика была, мотив богооставленности, как бы я сейчас сказала. Не храню их, хотя всплывают иногда в голове строчки. Это уже в институте происходило, на физтехе, а там были поэты, художники, так что возник круг общения, круг понимания. Они, собственно, и сейчас есть, и общение, хоть чаще виртуальное, продолжается. С теми, кто жив и кто сохранил себя. Недавно даже хотели вечер делать – поэты-физтехи, причём нашего поколения, те, кто учился в 1980-90х, но пока не собрались провести. Возможно, ещё сделаем.

Внутреннее открытие поэзии произошло, когда мне было пятнадцать

— Самые близкие вам поэты – кто они? А из иностранных?
— Близкие – это правильный вопрос, то есть – лично отозвавшиеся, резонансные. Дело в том, что я если не всеядна, то многоядна, и нравятся мне многие очень разные поэты, а ещё профессионально читаю, когда даже вопрос личных симпатий не ставится, просто нужно понять, проанализировать. А отзываются – от романтиков до стоиков, и более поэты Луны, чем Солнца: скажем, Лермонтов, чем Пушкин, Ахматова, чем Цветаева. Бродский, само собой. Но и другие, сложные поэты, Драгомощенко, Парщиков. И концептуалисты, другой стиль сложности, под кажущейся простотой – Пригов, Всеволод Некрасов. И поэты, работающие с формальными ограничениями – Авалиани, Гринберг. Минималисты – Герман Лукомников, Валерий Силиванов. Мне нравится визуальная поэзия, старинная, Симеона Полоцкого, и ещё более древняя, и современная. Нравится медиа-поэзия, здесь – например то, что делает Анна Толкачёва. Многие другие. Часто это одно или некоторые немногие стихотворения у поэта, которые запоминаются, скажем, «Громадный том листали наугад…» Ерёменко, или «Ещё, в пыли запечатанных колб…» Даниила Андреева, или «Ткань» Льва Лосева, даже при любви к другим их стихотворениям. Из иноязычной поэзии – тот же спектр, наверно, при всей его широте. Джон Донн – это навсегда, Киплинг, Элиот, какие-то стихи Йейтса, Дилана Томаса, Питера Портера. Опять же – поэты, работающие в современных медиа-технологиях, как австралийская поэтесса Аманда Стюарт. Получился англоязычный список, ну так тому и быть.
— Кого вы любите из прозаиков? И что в настоящий момент читаете?
— Прозаиков возможно даже больше, чем поэтов. Всех уж точно не перечислить. Сейчас – Набоков, Ильязд, Перек, Роб-Грийе, Флэнн О’Брайен, Лоуренс Стерн, Том Стоппард. Частично – авторы того, что называется, теперь возник такой термин, эргодическая литература. Но и смешные книжки тоже, фантастику, Терри Пратчетта, или готику – Нила Геймана. Я сейчас в отпуске, читаю одновременно несколько книжек: Эмиля Ажара «Всё впереди», прекрасную книгу Александра Соболева «Летейская библиотека» о забытых русских авторах, Валерия Хазина – новый роман, которым он со мной поделился, стихи Татьяны Грауз, её  книжку «Они прозрачнее неба», несколько специальных книг – сборник «Русская демонология», «Атеизм» Кожева, материалы конференции «Проблемы модерна и постмодерна», что-то только что «проглотила», скажем, сборник «Череп Шерлока Холмса». Такой интересный спектр получается, если на всё посмотреть.

Переводить, наверно, раньше начала, чем сама писать

— Татьяна, вы известны как поэт-математик. Как вам удалось найти, увидеть связь лирики с точной наукой?  Можно ли называть вашу поэзию в какой-то степени концептуальной?
— Это произошло, я знаю точный момент – во время учёбы и написания диплома во французском университетском коллеже. Моим руководителем была Екатерина Евгеньевна Дмитриева, она предложила мне обратить внимание на поэзию Рэмона Кено, и я увидела, что такая связь, между лирикой и математикой, существует, они не выступают конкурентами или одно – бледным отражением другого, как у нас говорят: «вообще-то он физик, но ещё стихи сочиняет», но возможно взаимообогащение и насыщение. Я говорю взаимное, хотя направление здесь больше от математики к поэзии, в творческой её составляющей, но есть и обратное – в аналитической, в работах Колмогорова, Гаспарова. А Рэмон Кено и объединение УЛИПО, которое он вместе с Франсуа Ле Лионне возглавил, занимались как раз тем, что изыскивали математические конструкты, которые могут послужить поэзии. Это к вашему вопросу о концептуальности. Фундаментальная концепция заключалась в том, что в поэзии должны быть законы, и математика становится такой системой законов, формальных методов, в рамках которых поэзия расцветает. И поэзия, и проза, и другие искусства. Я нахожу эту концепцию вдохновляющей, для меня как человека с детства влюблённого в математику, особенно в её занимательную составляющую, загадки, головоломки, для меня такая идеология стала откровением. Сначала я показывала их работы, переводила, сделала исторический обзор – так появилась монография о европейской литературе формальных ограничений, и где-то стала эти приёмы использовать, какие были у УЛИПО, или сама выдумывала, но использовала жёсткие, математические ограничения письма. Не только такие, конечно. В последнее время ощущается необходимость прямого высказывания, простых, традиционных форм, а не эксперимента, у меня такое впечатление.
— Насколько известно, вы давно и успешно занимаетесь творческой деятельностью в Австралии. Расскажите об этом. Почему Австралия? И как вы там оказались?
— В Австралии я живу последние десять лет половину, или даже больше, времени. Мы переехали в 2003 году с семьёй, с тех пор семья практически здесь и живёт, а я всё оглядываюсь, всё возвращаюсь. Раньше возвращалась, когда это было возможно. Сейчас с новым законом о гражданстве стало непонятно – закрыли ли уже границу, и что будет дальше. И когда я в Австралии, тоже работаю здесь. Помимо того, что пишу всё же в основном по-русски, занимаюсь ещё и кураторской деятельностью. Провела в далёком уже 2006 году Первый литературный фестиваль «Антиподы», потом с друзьями образовали одноимённую ассоциацию, потом второй фестиваль, третий – на переходе от 2010 к 2011. Это был очень интересный фестиваль, над которым работала творческая команда, помимо меня: Лена Островская, Всеволод Власкин, Глеб Бонч-Осмоловский, Дима Лобанов. Была выбрана специальная тема – «Иной глобус», концепция была в каком-то смысле борхесовская – создание отдельного мира, параллельного существующему, со своей картой, языком, музыкой и математикой. Соответственно, работы собирались в определённые рубрики: микроязыки, перевод с неизвестного, путевой журнал, ключевые слова, важность кирпича, смерть автора, симметрия…
И мероприятия фестиваля были необычные – скажем, мы собирались в сиднейском парке, в месте, называемом здесь Гайд-парк, пополнили компанию фриков, которые проповедуют свои странности. А мы читали интернет-поэзию, то, что иногда и произнести невозможно, набор случайных символов. Но прочитали же, с энтузиазмом! Ещё оделись, не сговариваясь, в революционно-конструктивистское, красное, колхозное, и кричали, забравшись на стул. Прохожие оборачивались. А в целом за столько лет было больше сотни вечеров и утренников, для русскоязычных, англоязычных, взрослых, детей, в реальном присутствии, в виртуальном, творческие встречи, чтения, мастерские, презентации… Приглашаю посмотреть материалы на нашем сайте: antipodes.org.au. Прекрасные есть авторы – те же организаторы «Иного глобуса» Лена Островская, Всеволод Власкин, другие – Ляля Нисина, Нора Крук, Лена Михайлик. В Сиднее литературная активность русской диаспоры не достигала не то, чтобы уровня российских столиц, но и уровня российской культурной провинции, но ещё один очаг русской литературы за рубежом мы создали. Будем продолжать работать.

Cвязь между лирикой и математикой, существует. В поэзии должны быть законы, и математика становится такой системой законов, формальных методов, в рамках которых поэзия расцветает

— Насколько за рубежом интересуются русской литературой, в частности современной? Ваша работа в полной мере востребована? Встречаете адекватный отклик? А аудитория – в основном русскоязычная или есть и местные?
— В какой-то степени интерес есть, хотя объективная реальность в том, что вплоть до последнего времени кафедры русского языка в западных университетах закрывались. И не факт, что грядущая холодная война изменит эту ситуацию – с распространением интернета и социальных сетей с одной стороны, и с минимальными производственными достижениями России с другой, потребность в старомодных «советологах» уже не появится, соответственно и не будет необходимости на государственном уровне поддерживать изучение русской культуры. Но это глобально. А конкретно моя кураторская деятельность востребована, в Австралии не так много русскоязычных литературных объединений, и наше, я считаю, лучшее. Что касается «полной меры», то хотелось бы большего отклика, конечно, но на всех не угодишь, и я делаю, что считаю нужным делать – для русской литературы, для австралийцев, которые ей интересуются или хотят узнать, для русской диаспоры в мировом масштабе, как бы это пафосно ни звучало. Нас не так много, но мы работаем по всему миру – кто издаёт книги или журналы, кто проводит конференции или фестивали, или конкурсы, или мастер-классы. Что касается меня, до последнего времени я больше ориентировалась на русскоязычного читателя и слушателя, англоязычный был в формате – а вот, он тоже есть. Но материалы на сайте представлены билингва (на двух языках), и в англоязычной среде Сиднея нас тоже хорошо знают. Куда в будущем повернётся вектор нашей работы – будет видно, я сейчас только вернулась из Москвы, ещё не разобралась, что делать дальше.
— Что вы сами сейчас пишете? Над чем работаете?
— Работаю, хотя медленнее, чем хотелось бы, и, как и с чтением,  тоже над несколькими вещами. И научные статьи, и художественные тексты. Да и читаю что-то не просто так, а в копилку работы. Что касается статей, то это о той же эргодической литературе, сейчас меня интересует литература лабиринта или фрактала. А про художественные вещи, конкретно, что пишу, не хотелось бы говорить, пока не закончила. Работать нужно.
— Татьяна, как вы считаете, можно ли в полной мере познать поэзию в переводе? Можно ли  переводом испортить или улучшить оригинал?
— Всегда какие-то изменения с текстом при переводе происходят. Но они происходят и при чтении, и даже при чтении в разное время, в разном возрасте, в различном настроении. Всегда есть некий фильтр, через который стихотворение приходит к читателю. Переводчик, в лучшем случае, это ещё один фильтр – он нужен, чтобы буквально «перевести», привести поэта к читателю, обитающему в иной культурной среде, в иной литературной традиции. Если читать в оригинале, даже хорошо зная язык, можно ли быть уверенным, что понимаешь автора? Есть стили языка, есть культурные коды, и чем дальше мы от автора, тем непонятнее они становятся. Возможно ли это перевести – объяснить читателю, что именно чувствовал автор? Возможно ли объяснить, что чувствовал средневековый поэт, глядя на огонь – кто может сказать? Или задача в том, чтобы вызвать у читателя сильную эмоцию – поразить его, перевернуть? А если у поэта того времени не было такой задачи – если стихотворение понималось как умозрительное, как форма размышления или игры? Как видите, я задаю больше вопросов, чем даю ответов. Человек хочет познакомиться с другими людьми, с другой культурой, а поэзия – квинтэссенция культуры, поэтому мы будем к ней обращаться снова и снова. Но это всегда диалог – разговор на перекрёстке культур автора и читателя, и задача переводчика – устроить эту встречу, обустроить этот перекрёсток, совместить эти пространства. Далее текст перевода начинает жить самостоятельно, а потом культура читателя изменяется, и уже тот текст становится чужим, и требуются переводы перевода или новый перевод оригинального текста, и это будет уже иной текст, и так далее.

Поэзия – квинтэссенция культуры

— Классическая поэзия – это вечная ценность или преходящее? Согласны ли вы, что время классики в поэзии безвозвратно прошло, что авангард уверенно вытесняет её? Применимо ли понятие «актуальность» к поэзии?
— Проще всего ответить на последний вопрос: понятие «актуальности», конечно, применимо и к визуальным искусствам, и к литературе, поэзии в частности. Иногда говорят, «контемпорари» авторы, противопоставляя их не авторам прошлого, но авторам традиционным, как будто в наше время нет авторов, работающих в «традиции». Тем не менее, определить, что такое традиция – совсем не так элементарно. Для большинства традиционная поэзия – это то, что существует, в определённых жанровом и стилистическом диапазоне, на протяжении всего около двухсот лет. В то время как в целом традиция европейской литературы – это три тысячелетия! И в этом временном промежутке желанию писать в рифму многие бы удивились, а другие удивились бы банальности рифм и других поэтических приёмов. Так что такое классика? Освящённое временем, культурным авторитетом, величием мысли, общечеловечностью чувств или глубиной мысли? И что такое авангард? Протест против этой уже двухвековой, а при его возникновении – всего вековой традиции? И что же он за эти сто лет не выкинул окончательно «классику» с пьедестала? На мой взгляд, такое, дуальное, противопоставление по меньшей мере неэффективно. Литература развивается, и в её «традиционной» ипостаси, и в «авангардной», и в сторону упрощения, и усложнения, и в сторону вовлечения смежных искусств – музыки, видео, изображения, перформанса, и в сторону использования современных технологий. И это не исключительно свойство современной литературы: техника и способ представления текстов всегда влияли на содержательную составляющую – так возник эпос, роман, роман с продолжением, эпопея. Актуальность становится классикой при решении общезначимых задач, это дополняющие и перетекающие явления, а не противостоящие. Мы смотрим на портреты писателей и думаем, они всегда были такие степенные и с седыми бородами, а они проходили через те же смятения и сомнения, через которые проходит современный молодой поэт. И создавали то, что сейчас называют классикой, когда-то, совсем не степенными, а молодыми и сомневающимися. И, очевидно, в момент возникновения их произведения отличались от всего, что было создано прежде, были впереди, в «авангарде», а не мраморной и цементной классикой.
— Татьяна, каким вы видите будущее русской литературы? Согласны ли вы, что сейчас она испытывает подъём?
— Оно связано с будущим России. А Россия, очевидно, сейчас находится на перепутье. Скатится она в тоталитарный кошмар и как это отразится на жизни, на психике людей? Какие писатели появятся – Кафка? Платонов? Где, в России или за рубежом, как Набоков? Или как Кортасар, который в Париже возвращался мыслями к Аргентине? Я не берусь предсказать ни будущее России, ни русской литературы, всё сейчас неустойчиво, нестабильно. Но писатели замечательные есть, и в России, и в диаспоре. Так что в любом случае – литература останется. А с интернетом и моментальными публикациями и множеством изданий, публикующих все направления, все жанры, можно быть уверенным, что мы её не пропустим, не придётся так, как с «Летейской библиотекой», искать по забытым архивам. Интернет – страшное дело, в нём всё сохраняется. Вот понять, оценить меру значимого в океане написанного – здесь уже нужны специалисты, здесь могут быть сложности. Что ж, будем писать, будем читать, будем думать.

Интернет – страшное дело, в нём всё сохраняется

— Как литератор – что вы думаете по поводу сохранения чистоты нашего языка, хотя бы в пределах грамотности? Молодёжь почти не читает книг, в школах преподают малограмотные учителя. Что делать?
— Что касается грамотности – есть ошибки, а есть развитие языка, даже если в настоящий момент мы не можем их отличить. Но язык меняется, и когда сейчас дети в школе читают произведения XIX века, им на самом деле непонятна эта лексика, эти взаимоотношения между людьми. Язык меняется, да и способ его потребления изменяется. Бумажные книги превращаются в электронные, что с этим можно поделать? Множество информации и эмоций передаётся не словом, но картинкой: тут и фильмы, и новости, и комиксы. Появляются интерактивные жанры – те же компьютерные или ролевые игры. Язык в них другой, заточенный на визуальность, на клиповость, на ту же интерактивность. Это реальность, как говорили в прежнее время, данная нам в ощущениях. За этим процессом можно наблюдать, можно, по мере желания, в нём участвовать – писать сценарии комиксов, скажем. На Западе в этом жанре создаётся настоящее искусство, Нилом Гейманом, скажем, или Уореном Эллисом. Это, на мой взгляд, не страшно – просто такой способ письма. Это способ мышления, когда не нужно запоминать – вся информация доступна: зачем учить таблицу умножения, когда есть калькуляторы? Но тут и огромная проблема – нужно находить и оценивать найденное в космосе информации. Вот чему необходимо учить – логике, умению рассуждать, работать с источниками, критически оценивать информацию.  Что касается малограмотности учителей, это очень плохо, и не только в отношении преподавания русского языка. На мой взгляд, основная проблема здесь не в языке даже, а в отсутствии критического мышления и умения логического анализа и, соответственно, в неспособности самих учителей учиться. Когда мракобесие не отличают от духовности, науку от суеверия, рассуждение и знание от вызубривания наизусть того, что скажут, и тут уже как следствие получится безразличие, лень и безграмотность. Это очень тяжёлое состояние не только большей части российской школы, но и общества –  восприятие знаний как данных, которые надо засунуть в шкафчики головы. А как эти данные появились, почему, как они друг с другом соотносятся – в этом всём разбираться неважно, ненужно, некогда, потому что неинтересно, потому что нет времени, потому что так начальник сказал. Я бы ещё добавила, что подавлены честь и достоинство, но тут мы далеко уйдём от начальной темы. Вместе с тем, если учитель бесправен, зависит от указаний начальства, если сами учителя выполняют те же бессмысленные действия, чему они научат учеников? Это огромный контраст, если сравнивать с западной, с австралийской, как я её знаю, системой, у которой множество недостатков, но есть действующие законы, есть защищённость и учителя, и ребёнка, с российской точки зрения это даже трудно представить, какой уровень защищённости – не только школы это касается, но если говорить о школе, то и ученик с малолетства знает свои права, своё личное пространство, и учитель, с другой стороны, защищён как профессионал. А в России, за специальными исключениями, получается самоумножающаяся система бесправия и насилия, где правила вводятся сверху, а не осмыслены и по возможности не исполняются, учителя ненавидят учеников, а ученики учителей. Стоит ли удивляться, что дети бегут туда, где можно выплеснуть эмоции – в агрессивные компьютерные игры, например. Это глубокая болезнь общества, на самом деле, одними родительскими и учительскими усилиями её не вылечить. А общество выглядит незаинтересованным в лечении.
— Можно ли нынче «прокормиться» литературной деятельностью? Может ли она обеспечить автору достойную жизнь?
— Для этого нужно быть востребованным автором и издавать новые книги регулярно.  Какого качества, на какого читателя – отдельный вопрос.  Среди русских авторов я не знаю таких, чтобы только писали стихи или романы – все мои знакомые работают как-то ещё: или совсем в других сферах, или в близких – редакторами, преподавателями, журнальными эссеистами, репетиторами, библиотечными или музейными работниками. Насколько такая деятельность обеспечивает достойную жизнь – если мерить материальными благами, получится, что жизнь эта весьма скромная. А если человеку надо детей растить, о родителях заботиться, или люди берут на себя другие обязательства, о брошенных животных, скажем, а они требуют тех самых денег, которые надо ещё зарабатывать? Здесь ловушка, конечно. Потому писатели – люди жёсткие и бессердечные, какое уж там достоинство!

Вот чему необходимо учить – логике, умению рассуждать, работать с источниками, критически оценивать информацию

— Как вы относитесь к глобализации? По-вашему, добро она – или зло?
— Противники глобализации понимают под ней унификацию культуры, крайний пример – везде будут только Макдональдсы. Однако дело в том, что глобализация сегодня – это возможность глобального обмена, не только товарами, но идеями, информацией. А от обмена информацией количество информации в системе возрастает. Сидней, скажем, мегаполис, хоть и на краю Земли, но сейчас мобильность увеличилась, а расстояния сокращаются. И в Сиднее будут в одной организации работать люди из десятка стран. А пройти по улице – магазины, кафе со всех сторон света. Есть, конечно, Макдональдсы, если вы их предпочитаете. Но мои друзья здесь, скажем, в последнее время полюбили и мне показали ресторан грузинской кухни. Владелец там русский, шеф-повар грузин, Паата, а сотрудников он набрал французов, потому что он раньше жил во Франции, он с ними находит взаимопонимание. А какая там кухня! Вот такая глобализация. Это и в музыке, и в визуальном искусстве, и в кино. Глобализация – в возможности связей по всему миру и выборе на свой вкус, и показе своих работ, если такие есть, в глобальном масштабе.
— Как вам «нравятся» события, которые происходят сейчас на Украине? Чем это может кончиться? Собираетесь ли вы возвращаться на родину?
— Формально я уехала из Москвы в отпуск. Но события меняются так быстро и иной раз необратимо, что вместо твёрдой уверенности, что через месяц снова буду в Москве, теперь о возвращении – думаю, но сомневаюсь. Происходящее настолько отвратительно, что по собственному желанию нырнуть туда, это должен быть какой-то сильный стимул. Яркая литературная жизнь – прекрасно, конечно, но… Ещё раз повторю – события непредсказуемы. Ситуация позволяет любые интерпретации, хвост не то, что виляет собакой, такое впечатление, что кроме хвоста и нет ничего. Сплошная реконструкция, компьютерная симуляция, пропаганда в виде самой худшей тупой манипуляции и истерического нагнетания негативных эмоций. О каждом событии можно сказать, что это фейк, дезинформация, его нарисовали, смоделировали, слушателей прозомбировали, и означает оно только то, что хочется интерпретирующему. При этом – помните об отсутствии критического мышления? – фактически ни одна из сторон не нуждается в аргументации, потому что знает свою правду заранее. Я могу сказать, рискуя оказаться в абсолютном меньшинстве, что Майдан представляются мне честным волеизъявлением, за которое было заплачено дорогой ценой и в котором люди обрели гражданское сознание, к сожалению, отсутствующее в российском массовом сознании. А на Украине люди уже не вернутся в прежнее состояние, они готовы ещё платить, чтобы быть людьми, если надо – воевать ради этого, как бы им ни хотелось спокойной созидательной жизни. Это, конечно, примитивная и идеалистическая точка зрения, но я знаю, что её придерживается и некоторое количество моих знакомых в Москве, Одессе, Киеве, Львове, и горда разделять её с этими людьми. С российской же стороны ничего достойного нет: произошла аннексия, которая нарушила межгосударственные европейские договорённости и отольётся ещё России многими слезами. Народ безмолвствует, что страшно – для большинства свои заботы, огород, отпуск, работа, учёба настолько важнее, что вопрос о чести вообще не стоит. Не трогают, и ладно. Изменили какой-то закон, ну так что, меня не касается. А если коснётся, будем, как обычно, искать на кривой козе объезд. Отсутствие правового поля в России большинство народа устраивает. А потом получается, как с пожаром сейчас на Дальнем Востоке, когда каждый сам себе спасатель, как с любой катастрофой – в Крымске, когда самое страшное для системы – утечка информации о её ошибках, а гибель людей и разрушение объектов – второстепенны. Я говорила уже об отсутствии защищённости детей, учителей – это звенья той же цепи. Нельзя за одну верёвочку дёрнуть, и у тебя всё будет хорошо, а что у других – неважно. Это рабское сознание, которое приводит к катастрофе. В ближнесрочной перспективе, на мой взгляд, Украина может потерпеть значительное поражение, вплоть до раздела страны, но в чуть более дальнесрочной, а это время меряется месяцами, не годами, происходящее ударит по России. И не только экономически, не только политически, главное здесь – развращение сознания, нельзя так манипулировать сознанием людей, создавать изменённую реальность, в которой действуют призрачные «жидобендеровцы» и «вежливые человечки» в форме без знаков отличия, страшилки о «фашистской хунте» и обещания повышенных пенсий. Реальность прорвёт эту плёнку, уже прорывает, и будет она отнюдь не благоухающей. И это страшно. Возвращаясь к стихотворению Д. Андреева: «только детей неразумных жаль. И матерей».

Беседовала Елена СЕРЕБРЯКОВА

Ошибка в тексте? Пожалуйста, выделите её и нажмите "Ctrl + Enter"

Подписаться на RSS ленту

   

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Лента новостей

Видео на «Пиши-Читай»

В Петербурге с третьей попытки установили памятник Сергею Довлатову

В Петербурге с третьей попытки установили памятник Сергею Довлатову

До этого презентованный общественности монумент пришлось демонтировать для доделки.

Популярные писатели вернули моду на устное чтение (ВИДЕО)

Популярные писатели вернули моду на устное чтение (ВИДЕО)

В «Гоголь-центре» завершился 21-й сезон «БеспринцЫпных чтений». Этот проект — один из самых странных на…

Певец Алекс Дэй благодаря Гарри Поттеру сам стал немножечко магом

Певец Алекс Дэй благодаря Гарри Поттеру сам стал немножечко магом

Рэпер из Британии прославился тем, что в одной песне использовал практически все заклинания из саги…

Яндекс.Метрика