Елена Сафронова: Всякая классика, прежде чем стать таковой, считалась «новаторством» и переживала период острого неприятия публикой, привыкшей к иным образцам

«Елена Сафронова любит забредать туда, куда до неё ещё «не ступала нога» писателя. И добивается успеха! Она болеет за Россию, и ей грустно, что за нами идут те, кто слабее нас», -сказано в одной из рецензий на книгу молодой, но уже известной писательницы. За Елену говорят её книги, которые моментально завладевают вниманием читателя, а также многочисленные литературные премии. Сегодня у нас в гостях Елена Сафронова, русский литературный критик, прозаик, автор сборников стихов «Хочу любить» (1998), «Баллада судьбы» (1999), повестей «Жители ноосферы» и «Всё время вперед», соавтор романа «Шестнадцать карт».

 

— Елена, расскажите, пожалуйста, о себе. Откуда вы родом? Что читали в юности? На каких книгах выросли? Кто были ваши любимые герои? Насколько была в почёте литература в вашей семье?
— У меня много «прародин», но нет «малой родины», потому, что в биографии нашей семьи отразилась бурная история России на протяжении примерно ста пятидесяти лет. В середине XIX века мой прапрадед предпочёл город и образование селу Ярославской губернии и перебрался в Гатчину, в царский дворец, при котором верно служил до самой смерти в 1916 году. Во дворце работал и его сын, мой прадед, в Гатчине родилась моя бабушка в год начала Первой мировой войны. Революция и все последующие перевороты привели семью через подмосковные городки и деревни в столицу, здесь бабушка познакомилась с моим дедом, большое семейство жило в Тимирязевке, молодое поколение училось в вузах. Но в 1939 году моему прадеду припомнили всё, в том числе и то, что он «сын царского слуги». Он ушёл в Бутырку якобы на допрос, и более 60 лет семья ничего не знала о нём. Только мне уже в новом тысячелетии удалось найти уголовное дело прадеда… Утратив в связи с репрессией прадеда право жить в Москве, семья не раз переезжала из города в город. Так что я родилась в Ростове-на-Дону. Однако оттуда мы уехали, когда я была ребёнком, так что этот прекрасный город моя далёкая родина, с которой, увы, уже ничто не связывает, кроме сентиментальных воспоминаний. А живём с тех пор, так совпало, в Рязани, но она мне родиной так и не стала. В частности, из-за несходства образа жизни, принятого в нашей семье – и в большинстве семей коренных рязанцев. У нас Книга была в почёте, за чистотой речи и нравственностью поведения строго следили. А в школе меня считали, мягко говоря, странной, именно из-за того, что я много читала и не знала тех слов, которыми уверенно оперировали мои одноклассники уже в 7-8 лет. Апофеоз «чудаковатости» был достигнут в 6-м классе, когда учитель русского и литературы дал моей матери добрый совет: «Не давайте вашей дочери читать много книг, она выражается очень книжным языком, её никто не понимает!». Много позже, читая интервью или эссе известных современных писателей – Дмитрия Быкова, Андрея Герасимова, Виктора Пронина (автора детективов), я уловила в их детских воспоминаниях отзвук той же «непонятости», «непринятости» школьной системой, как на уровне соучеников, так и на «этаже» преподавателей, высмеивающих «слишком умных» книгочеев.
Естественно, на этом фоне в моём детстве и отрочестве любимыми книжными героями были для меня персонажи, категорически не похожие на людей из реального окружения: хоббиты, эльфы, маги Толкиена, мушкетёры Дюма, рыцари Скотта, отважные ковбои Майн Рида… И, разумеется, Дон Кихот Ламанчский, живший в выдуманном мире. Я выросла на книгах, учащих «старомодным» ценностям – благородству, добру, взаимовыручке, и на книгах, трактующих судьбу «одиночек» — либо как трагедию «гадких утят», либо как драму противостояния миру, точно пират Питер Блад.
— Самые близкие вам авторы – кто они? Есть ли кто-то «единственный»?
— Нет, конечно, о единственном «своём» авторе невозможно говорить, когда вся твоя жизнь связана с книгами. Но из всего грандиозного мирового литературного наследия я выделяю как наиболее близких мне писателей, умеющих говорить о любых вопросах с юмором, иронией, даже сарказмом. Таких, как Диккенс, Теккерей (английскую литературу очень люблю!), Булгаков, Зощенко, братья Стругацкие, Довлатов… Этот список, безусловно, можно продолжать.
— Как началась ваша литературная биография?
— По гамбургскому счёту о «литературной биографии» моей можно говорить с 2004 года, когда в журнале «Знамя» была опубликована публицистическая статья «Проездом через Рязань», не только иронизировавшая над какими-то сугубо местечковыми явлениями, но и экстраполировавшая рязанские наблюдения на проблемы «региональных литератур» (если таковые существуют) вообще. Дело как раз в том, что, по моему глубочайшему убеждению, у автора нет литературной биографии, если он пишет только в местную прессу, издаётся только в местных издательствах и известен только в пункте своего непосредственного проживания. Это и москвичей с питерцами касается, просто в больших городах и круги известности и деятельности писателей несколько шире. Но по-настоящему вхождение в литпроцесс начинается, когда творчество писателя становится доступно читающим кругам всей страны. Вот это у меня и началось с 2004 года. Следующие десять лет я довольно активно занималась «толстожурнальной» и «газетной» критикой и публицистикой. А параллельно писала и прозу, потому что вообще-то начинала с неё. Итог моего развития как прозаика любой желающий может взять в руки, купив в магазине или через интернет книгу «Жители ноосферы» — роман-триптих, очень важный для меня писательский труд, развивающий тему гениальных «одиночек» и заслуженности их завышенных представлений о себе.
— И всё-таки, что в наши дни означает фраза «состоялся как писатель»?
— На мой взгляд, это констатация факта, что писатель достиг «гармонии», равновесия между собственным профессионализмом и встроенностью в коммуникативный процесс. Проще говоря, когда его популярность, «раскрученность» соответствует его таланту и заслугам. Понятно, что «коммуникация» — понятие несколько лукавое, иногда писатели, хочется скаламбурить, «пересостоялись». Но и время гениальных Мастеров, пишущих великие романы в тетрадки, как и обгорелых тетрадок, хранящихся у возлюбленных писателей до какого-то чудесного случая, на мой взгляд, прошло. Безвозвратно или нет – другой вопрос. Сегодня, при наличии интернета и информационных технологий, быть известными только в узком кругу и не знать ничего о всероссийской литературе, надо очень постараться!.. Возможностей стать читаемыми, считаю, сегодня больше, чем у авторов, начинавших двадцать-тридцать лет назад. А требования к таланту остались приблизительно те же, что и во времена Пушкина.
— Если раньше существовал Самиздат, а запрещённые писатели пользовались невероятной популярностью, то сегодня в литературе практически нет «аутсайдерства». Напечататься может каждый. Хорошо это или плохо?
— По мне – плохо. У меня есть полемическая статья «Сампечат разбушевался» («Урал» № 12 – 2011 год), где я высказываю всё, что думаю, о феномене издания книг за свой счёт. С одной стороны, позитивно то, что человек может ни от кого не зависеть и не переписывать свои тексты «по указке» в уповании быть опубликованным. С другой – свобода публикаций за собственные средства неизбежно ведёт к тому, что появляется много книг, которые вообще незачем печатать и распространять – но их печатают, порой даже «рекламируют» так или иначе, и допускают в литературу. Это ведёт к снижению планки качества печатного художественного слова вообще, ибо весьма немногие издательства считают необходимым редактировать книги своих «клиентов», доводя их до ума, или даже позволяют себе отказывать в печати откровенной лажи. Я знаю всего несколько таких «требовательных» издательств… Конечно, я не владею всей статистикой, но картина засилья «сампечата» выглядит удручающе. Ещё и потому, что возникают психологические сложности: «сампечатные» авторы зачастую не хотят осознавать себя дилетантами, полагают, что, раз у них есть книга, они уже просто «инженеры человеческих душ», не желают совершенствовать литературное мастерство, но требуют к себе особого отношения, в том числе и «опеки» со стороны государства – творческих стипендий, пенсий, привилегий, как в СП СССР. На мой взгляд, «сампечатный» литпроцесс – замкнутый круг больших проблем. Как проблему я воспринимаю и то, что таким же образом порой вынуждены печататься замечательные поэты или хорошие прозаики, которым «не повезло» найти своего издателя.
— Что вы думаете про русскую литературную классику? Лимит «допустимого» уже исчерпан, или её фонд ещё может пополниться?
— Зная хотя бы «по диагонали» историю искусств мира, я думаю, что всякая классика, прежде чем стать таковой, считалась «новаторством» и переживала период острого неприятия публикой, привыкшей к иным образцам. Так было с разговорной речью в произведениях Пушкина, так было с «критическим реализмом» эпохи революционных демократов, так было с поэтами Серебряного века в России – и так же было с «проклятыми поэтами» или «натуралистом» Эмилем Золя во Франции. На основании этих фактов я считаю, что фонд классики всегда будет пополняться. Ведь сегодня к нему в российской литературе уже практически «причислили» прозу «деревенщиков»: Астафьева, Белова, Шукшина. Можно привести и другие примеры, но, думаю, мысль моя и без них ясна.
— Каким вы видите будущее русской литературы? Как по-вашему, сегодня она переживает период подъёма, или наоборот?
— Этот вопрос, на мой взгляд, вытекает из предыдущего, а именно – сколько лет должно пройти, чтобы «остросовременную» литературу сочли классикой? Опыт показывает – не менее 40 (символическая библейская цифра!), а то и 50. Вот по прошествии этого срока милости прошу предложить мне этот вопрос. Только в другой формулировке: была ли эпоха «нулевых» и «десятых» годов ХХ века периодом подъёма или спада в литературе?
— Молодежь читает в основном сайты. В школах всё чаще попадаются с трудом грамотные учителя. С этим можно что-то сделать?
— Как вы уже поняли, некомпетентные, «с трудом грамотные», это вы верно сказали, педагоги словесности, которым лень учиться, расширять свой кругозор и читать что-то вне программы и методичек для меня больная тема с отрочества. Но беда эта возникла отнюдь не сегодня, а в 30-е годы ХХ века, когда были законодательно учреждены школы-семилетки, дающие более чем «среднее» образование, и учительские институты и техникумы, готовящие педагогов именно для таких непритязательных, в большинстве сельских школ. Посыл был благой – дать неграмотным жителям деревни хоть какое-то образование. Но последующая миграция сельского населения в город, да и многие другие социальные процессы в СССР, всем хорошо известные, привели к тому, что эта «полуначитанность» и «усреднённая грамотность» стали считаться нормой в обществе. Это не с потолка взято – мне приходится много общаться с выпускниками Рязанского педагогического института. Между прочим, сто лет назад это был первый женский учительский вуз в России! Его открытие в 1912 году было невиданным прорывом – женщинам давали профессиональное образование, и они были счастливы его получить! Но уже на исходе ХХ века выпускницы этого же учебного заведения искренне удивлялись тому, что кто-то в их поле зрения недоволен своим уровнем образования, хочет дальше учиться, много знать, книги читать… Увы, и сейчас не лучше – проводя на филфаке этого института, теперь носящего гордое звание Рязанского государственного университета, презентацию своей книги критики в этом году, я убедилась, что даже преподаватели филфака не знают фамилий современных российских авторов, как прозаиков, так и поэтов, не знакомы с их книгами. Они, мол, «читают» (в смысле, преподают) «русскую классику» — и сверх этого круга им ничего не интересно. Что же тогда говорить о студентах? Они что, рыжие, им больше всех надо – становиться «белыми воронами»? Поэтому я лично трагедию вижу не в сайтах, а в низком качестве отечественного образования, в первую очередь гуманитарного, и в отсутствии в образовательном процессе «ниши» духовного и личностного развития. Сейчас я имею в виду под духовностью не религиозное воспитание, а тот душевный порыв, заставляющий, к примеру, моего прадеда, по происхождению – крестьянина, читать все известные сто лет назад книги, в том числе и переводные, скажем, Альфонса Доде и Мопассана. Мне кажется, образование не делает ничего, чтобы привить человеку потребность в чтении – или, хуже того, «отбивает» её.
— Каково, по-вашему, будущее России, учитывая её прошлое и настоящее?
— На этот вопрос я вам прямо и смело отвечу цитатой из моего любимого стихотворения Алексея Толстого «История государства Российского от Гостомысла до Тимашева»:

 «Ходить бывает склизко

По камешкам иным.

Итак, о том, что близко,
Мы лучше умолчим».

 Нетрудно вспомнить основной рефрен этого блестящего стихотворения, и какие тут можно давать прогнозы?

 — Как, на ваш взгляд, Ваш роман связан с современной литературой, с прозой последних лет?

— Он связан, скорее, с поэзией последних лет, ибо его главные герои – поэты, а для иллюстрации их литературной деятельности в романе использованы опубликованные стихи некоторых ныне живущих или живших авторов. В том числе и довольно известных, таких, как Александр Брятов и особенно Леонид Шевченко, к несчастью, ушедший из жизни таинственным образом – как и один из персонажей «Жителей ноосферы». Признаться, не пойму, что ответить на вопрос, как он связан с современной прозой. Вы имеете в виду – писал или пишет ли кто-то на эту же тему? О литературном цехе, его быте и нравах пишут многие, начиная с Юрия Полякова с его «Козлёнком в молоке». И вообще, в текущей литературе весьма популярно направление «метапрозы», важнейшим предметом которого является сам процесс исследования природы текста. Но «метапрозу» можно понимать и более упрощённо: как роман о писателе, о процессе работы над текстом. Об этом явлении была интересная статья Сергея Оробия «Диалог метапрозы с масскультом» в литературном журнале «Homo Legens» № 4 (декабрь 2012). Любопытствующих отсылаю к ней. Значит, я не одинока на этом пути, хотя, конечно, «Жители ноосферы» нельзя называть метапрозой в чистом виде – это, скорее, роман нравов.
— Вы признались, что использовали в своём романе стихи реальных поэтов. Не пойдёте ли дальше и не признаетесь ли, что прототипы были и у некоторых персонажей? Вас об этом уже спрашивали?
— Спрашивают, и весьма часто, в особенности на провинциальном уровне. Может быть, «работает» такой местечковый мотив: «Знай наших!»? Мол, и мы не хуже других, про нас книгу написали? Я затрудняюсь сказать, почему так, но во время презентации романа в Рязани в «Книжном Барсе» ведущая презентации, директор этого лучшего в нашей области книжного магазина Светлана Платова задавала мне такие вопросы, чтобы «убедиться», что в книге выписана Рязань. На что я честно отвечала: в книге есть эпизод, однозначно показывающий, что моя Березань – это не Рязань. Это такой метафизический российский областной центр. На мой взгляд, сведение сюжета к пересказу «местных баек» даже способно навредить книге – уверившись, что она «про Рязань», её не захотят читать, допустим, в Вологде, а мне этого совершенно не хочется! Но вопросы Светланы Платовой были добродушными, и вообще она «вытянула» на себе всё мероприятие, за что я ей искренне благодарна. Есть и негативная реакция, когда видят в книге только шаржи на каких-то своих знакомых. Причём я сталкиваюсь с этим уже не в первый раз, «дебюты» состоялись много раньше, в связи с моими публицистическими статьями о мире литераторов, их было немало: «Людям этой профессии несколько ниже», «Диагноз: Поэт», «В контрах с культурой» и др. На них возникала стереотипная реакция: выделить из текста какую-то выразительно описанную, пардон, мразь, и поднять голос в защиту: эй, это мой знакомый (-ая), нельзя ли с ним (ней) поосторожнее?! А может, если узнаёте в шаржах своих знакомых, просто тщательнее выбирать себе друзей?..
Итак, что касается прототипов. У героев «Жителей ноосферы» конкретных прототипов нет. Это собирательные образы представителей творческой страты, и то, что их кто-то «опознаёт», я расцениваю как комплимент своему писательскому умению выписывать характеры. В первом, гораздо более пространном, варианте книги у неё было вступительное слово от автора: «Все имена вымышлены, все совпадения с реальностью случайны, а персонажи могут показаться кому-либо знакомыми потому лишь, что все они – герои нашего времени». Потом я его «сняла», потому что оно показалось мне претенциозным и гласящим о том, что само собой разумеется. Но сейчас, общаясь с иными «простодушными» читателями, уже об этом жалею. Иной раз, как говорится, лучше соломки подстелить…
— Должен ли писатель иметь гражданскую позицию? А высказывать её публично?
— По крайней мере, это – ключевой момент школьных уроков литературы, которые доводили до советских школьников (я к ним принадлежу) учителя: что русские классики все как один были не только большими талантами, но и великими гражданами, что они имели активную гражданскую позицию и не боялись её высказывать. И что же, мы сейчас будем спросить с классиками?..
— Можно ли нынче «прокормиться» литературой? Обеспечивает ли она вам достойную жизнь?
— Мне – не очень, прямо скажу, но ведь у нас есть примеры писателей, которых творчество отлично кормит! Эти имена на слуху. Думаю, жить на сугубо литературные доходы можно, но… как потопаешь, та и полопаешь, и ещё – кому как повезёт.

 Беседовала Елена СЕРЕБРЯКОВА

 

 

Ошибка в тексте? Пожалуйста, выделите её и нажмите "Ctrl + Enter"

Подписаться на RSS ленту

   

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Лента новостей

Видео на «Пиши-Читай»

В Петербурге с третьей попытки установили памятник Сергею Довлатову

В Петербурге с третьей попытки установили памятник Сергею Довлатову

До этого презентованный общественности монумент пришлось демонтировать для доделки.

Популярные писатели вернули моду на устное чтение (ВИДЕО)

Популярные писатели вернули моду на устное чтение (ВИДЕО)

В «Гоголь-центре» завершился 21-й сезон «БеспринцЫпных чтений». Этот проект — один из самых странных на…

Певец Алекс Дэй благодаря Гарри Поттеру сам стал немножечко магом

Певец Алекс Дэй благодаря Гарри Поттеру сам стал немножечко магом

Рэпер из Британии прославился тем, что в одной песне использовал практически все заклинания из саги…

Яндекс.Метрика