Игорь Лёвшин: «К вопросу авторских прав я равнодушен. Лучше б их не существовало»

Игорь Лёвшин — видный российский поэт и прозаик. Родился в Москве в 1958 году, печататься начал в конце 1980-х гг. в самиздатском журнале «Эпсилон-салон», в журнале «Черновик» (Нью-Йорк). Его статьи о литературе выходили в журналах «Новое Литературное Обозрение» и «Современная драматургия». Сегодня Игорь Лёвшин в гостях у нашего литературного портала

— Игорь, расскажите немного о себе, о своём детстве. Какие книги вы тогда читали?
— В детстве я мало читал. Проблема была в том, что к подвигам мушкетёров, например, у меня был абсолютный ноль интереса и сочувствия. Примерно то же к героям Фенимора Купера, к Капитану Бладу, к Айвенго. Равно как к Незнайке и Железному Дровосеку. Я очень хорошо помню, что были две книги, которые меня поразили, которые я прочитал, не отрываясь: «Пираты Америки» Эксквемелина и «Рукопись, найденная в Сарагосе» Потоцкого (чтобы вспомнить авторов, мне сейчас пришлось залезть в вики). «Пираты Америки» — удивительная книга, блог пленного врача, звучит примерно так: «Вчера они высадились в городе. 236 убили, 34 изнасиловали, добыли 876876 пиастров».
Дальше уже был Достоевский, его я читал взахлёб, всего подряд. Не скажу, конечно, что Достоевский — юношеский писатель, но юношам он точно подходит: такой умный, серьёзный, трагический. Писатель Достоевский и Композитор Бах. Я думаю, что «Подросток» Достоевского тоже бы взахлёб читал «Подростка». Достоевский и сейчас мой самый любимый писатель (возможно оттого, что я до сих пор юноша).
— Как и когда вы сами начали писать?
— Мои родители — технари. Соответственно и мне казалось, что вершина человеческого дерзания — математика. Мне нравилась цитата «Ему не хватало фантазии для того, чтобы стать математиком. Он стал поэтом». Но к 20-ти им в душе стал (по этой или по какой другой причине). В старших классах ко мне попала книжка ранних стихотворений Пастернака, и тогда же я услышал стихи друга семьи Сергея Гандлевского, в то время почти сюрреалистические. И меня прорвало. Хотя, конечно, я сочинял и в 10 лет: «Молодые майские жуки / Ползали по шелковистым нитям».
К раннему Пастернаку я и сейчас хорошо отношусь, читал о его стихах лекцию в ИЖЛТ. Я часто явно и тайно цитирую его в своих стихотворениях, но теперь главное направление — отталкивание. От мягкого не оттолкнёшься.
— Ваш литературный дебют — как он состоялся?
— Виноват был опять Гандлевский. Я встретил его в метро, он сказал: «Извини, бегу. На открытие Клуба Поэзия». — Что это? — Ну побежали вместе.
Лёня Жуков сидел за письменным столом и записывал в тетрадку потенциальных членов мощного неформального объединения (человек 100 на пике славы). Заявиться было мало, велено было принести стихи/прозу/пьесы. Это был, может, самый интересный кусок в моей жизни (но не самый безумный: работа в журнале «Птюч» вне конкуренции).
Я сразу попал в очень симпатичную компанию — «Эпсилон-Салон», в неё входила редакция одноимённого самиздатского журнала: Коля Байтов и Саша Бараш (его брат, сооснователь Михаил к тому времени перебрался во Францию), сверхэнергичный Гена Кацов и круг авторов журнала. Я показал ему свои прозаические эксперименты, и он посоветовал мне бросить поэзию и заняться прозой (как в своё время Кручёных Владимиру Казакову). Не уверен, что он (и Кручёных) был прав, но моя проза тогда многим нравилась (многим пишущим, конечно. Людям, не вовлечённым в современную литературу я её даже не показывал). Говорили: «О, это новый Добычин», а Добычин тогда был богом.
— Сколько раз вы издавались?
— В девяностых вышла книжка рассказов — «Жир Игоря Лёвшина» в серии «Классики XXI века» Лены Пахомовой. Опять же она произвела впечатление, была восторженная рецензия Михаила Сидлина в «Независимой» с подзаголовком «Немного Сорокин, немного Мамлеев, но лучше» (с чем я, кстати, не согласен), и заканчивающаяся таким пассажем: «Только и слышно было: Лёвшин да Лёвшин. Все уверены были, что он знаменитым станет». (Сидлин цитировал Игоря Дудинского). Тогда Сорокин и Мамлеев были в цене, звучало запредельно празднично. Мне сейчас не очень стыдно хвастаться потому, что это вроде как и не я, уже мало знакомый мне человек с тем же именем и фамилией. А чужих восхвалять не стыдно.
Помню, что первую неделю после выхода книги я был очень рад (а может, и счастлив), потом вернулся в прежнее состояние и думал о том, как бы построить композицию нового типа, как вклеить в прозу аллитерации и так далее.
В то время выходило не так уж много сборников новой прозы, зато они сразу привлекали к себе внимание. Меня звали, я был в «Видимости нас», в сборнике пьес для чтения «Язык и действие» (А. Бартов, О. Дарк, И. Лёвшин, В. Сорокин), ещё где-то. В общем, чувствовал себя не слишком заметной, но необходимой частью живого тела литературы, так сказать.
— Как вы относитесь к интернету? Авторское право и интернет — каково ваше мнение относительно этого «сочетания»?
— У меня были надежды, что ЖЖ родит не только новые отношения в литературе, но и в русской культуре. Но околел, бедняжка. Успел появиться, я считаю, новый полноценный вид литературы — блог. Во всяком случае, несколько человек точно превратили его в особый хорошо структурированный, отрефлексированный жанр — не сводимый, скажем, к прозе. Например iris-sibirica или lesgustoy. Facebook абсолютно не приспособлен производить шестерёнки для культуры. А вот древовидная структура комментариев работала на редкость продуктивно.
К вопросу авторских прав я, в общем, равнодушен. Лучше б их не существовало. Но кому-то нужно, пусть играют в эти игры.
— Кто из литераторов сформировал ваш внутренний язык?
— Когда мне было лет двадцать, хлынул поток ксероксов. С одной стороны валился на нас Набоков, с другой — Платонов, откуда-то брались безумные романы Андрея Белого, «десантировались» Кафка, Селин, Музиль. На этом фоне послевоенная советская проза казалась, конечно, 500-ми оттенками серого. От неё хотелось держаться подальше. Скорее всего, я был неправ, но процесс переоценки ценностей отнимает много времени. Откладываю до лучших (или ещё худших) времён.
Я помню, что в то время я сформулировал для себя четвёрку самых важных писателей: Саша Соколов, Юрий Мамлеев, Владимир Сорокин и Владимир Казаков. Заметьте, что среди них не было Венедикта Ерофеева или Евгения Харитонова. В то время я надеялся, что Казаков наберёт поклонников, пытался способствовать этому статьями, и к тому шло. Но волна откатилась, он известен даже менее, чем советский писатель Юрий Казаков. Сейчас бы я, может, пересмотрел список, но не могу: мне вообще противна сама идея выстраивания рядов и эшелонов.
— Какое из своих произведений вы считаете самым сильным?
— Рассказ «Освобождение» из «Жира Игоря Лёвшина» (http://igor.levshin.com). «Ластик» оттуда же. Может, два коротких романа «Женщина, музыкант, снег в ноябре»  и «Рондо Полина» (они так и не изданы).
С романами вышла такая смешная история. В конце 1990-х один мой приятель-бизнесмен сказал: «Давай издадим твои романы! Готовь тексты, иллюстрации, а я оплачу типографию и распространение». Я заказал обложку художнику, вычитывал и верстал. Через две недели приятель сказал: «Ну что ж ты так долго? Я ждал-ждал и вложил все деньги в обувной магазин. Извини». Я продал какие-то вещи, чтобы отдать художнику обещанные деньги. Но не так уж расстроился: были люди, которые прочитали в PDF, оценили, и их мнение было мне важно.
— Над чем вы работаете в настоящий момент?
— Я закончил цикл рассказов «Необыкновенные приключения добра и зла». Я начал лет 10 назад роман «Котя и Поц». Но он что-то застрял. Собрал четыре цикла стихотворений. Несколько штук напечатали в «Воздухе», а со сборником вышла другая история, но с тем же результатом.
Если честно, сейчас я получаю больше удовольствия и удовлетворения от сочинения музыки. С группой «Карамаджонги» я записал диск «Нефть» (https://soundcloud.com/igor-le, неофициальное название «Котик заболел»), которым я горжусь. Но на нём я только пел. Сейчас я сам записываю гитары и свожу треки.
Ещё я отдыхаю душой, делая лоу-фай фильмы (монтирую куски, снятые телефоном, у меня таких уже больше 4 тысяч). Это моя форма эскапизма, убегаю от омерзительной действительности.
— Игорь, как по-вашему, можно ли относиться философски к коммерции в литературе?
— Можно. Я против коммерции ничего не имею, но от меня это уж слишком далеко.
— Согласны ли вы, что творческий человек творит лучше, если он голоден?
— Всяко бывает. Кстати, литературная автопсихотерапия для многих писателей — важнейший стимул.
— Что сегодня переживает наша литература — расцвет или упадок? Чего, по-вашему, ей очень не хватает?
— Мне не нравится состояние современной литературы. В некотором смысле всё почти нормально. Лифты работают, печатают немало интересной некоммерческой литературы: Дмитрий Данилов печатается везде, Анатолия Гаврилова любят и уважают, Олег Зоберн издал две книги моего старого товарища и соратника Николая Байтова. Много есть интересных поэтов, их всех печатают и почти всех читают. Конечно, какие-то интересные книги проваливаются в зияющие дыры: очень интересно сделанный роман Яркевича «В пожизненном заключении» канул в бездну, перевод классического «Кровавого меридиана» Кормака Маккарти вообще не был замечен, открытый Павел Зальцман был замечен, но не попал в фокус прожекторов, не был оценен сборник Олега Дарка «На одной скорости», стихи и проза Владимира Богомякова, не слишком хорошо понят роман Чижова «Перевод с подстрочника» и так далее. Но всё это было бы ворчанием. Есть, однако, серьёзный изъян.
Не далее как сегодня я видел в сети микро-опрос. Там был такой пункт: «Чьё мнение для вас важнее: мнение читателя или мнение критика?» Про себя я могу сказать однозначно: мнение писателей, точнее тех, кого я сам считаю писателем. Но такой вариант даже не пришёл составителю в голову. Критика находится в сложном положении, но дело не в ней. До этого литература существовала внутри очень сложной системы связей. Например, гений-физик искал знакомства с гением-писателем, ходил на концерты гения-композитора, пианист ходил в клуб физиков и пил с ними чай после концерта, с забежавшим философом и режиссёром. Писатели и поэты мучали друг друга спорами о технических нюансах своего ремесла — и не только для самоутверждения. Были нарасхват идеи, годные для движения литературы, а они могли сыпаться из других областей человеческой деятельности. Сейчас, мне кажется, эти очень сложные механизмы нарушены. Есть ощущение, что строение литературного мира сильно упростилось, и это вряд ли хорошо для литературы. Возможно, мне просто не удалось пока рассмотреть какие-то новые механизмы, заменившие ветхие старые.
Если о более «шкурных» материях, то здесь тоже не всё прекрасно. Среди моих друзей три или четыре попадали в шорт-листы крупнейших литературных премий. — И что? — Спросил я. — Да ничего. Жизнь их не изменилась почти никак. Попадание в лонг-лист вообще ничего не даёт, а просто сам факт выхода книги бессмыслен абсолютно. Её должны прочитать, и она должна (на мой вкус) встроиться в тело литературы. С чего бы? Критиков мало кто слушает сейчас. Публикация в толстом журнале? Их фактически нет. Есть мегажурнал, метажурнал magazines.russ.ru и поиск google внутри. Кому придёт в голову читать подряд номер журнала XYZ потому, что публикация в нём — это как бы такая рекомендация? Не мне, во всяком случае. Попадание в престижную книжную серию и продвижение руками её издателей? Вот это может быть.
Заодно о сериях: я думаю, что серия «Уроки русского» — это очень мощное событие в литературе, влияющее на неё иногда незаметно, изнутри. Там много любимых книг. Тончайшие по своему литературному строению рассказы Михаила Новикова, например. Рок-музыканты любят цитировать: «первый диск Velvet Underground» послушала одна тысяча человек, но каждый послушавший создал свою группу». У литературы немного другие законы. Достаточно иногда пяти человек.
— Вы упоминали о лекции в ИЖЛТ. Это единственный случай вашей преподавательской деятельности?
— Вместе с Таней Бонч-Осмоловской (Австралия) и Игорем Сидом мы вели в «Российском Новом Университете» открытый курс «Поэзия в университете» — рассказывали о разнообразии поэзии: о визуальной, о наивной, о конкретной поэзии (о Лианозовской школе) — много о чём. От античности до XXI века. Там случались интересные дискуссии. С Сидом меня вообще много что связывает. С ним и с Катей Дайс мы, например, делали серию поэтических вечеров «Феноменология имени». В один день выступали только Татьяны, в другой только Михаилы и так далее — дюжину имён охватили. Было немало ругани из уст критиков и «критиков», но это было интересно. Псевдослучайный выбор даёт интересные срезы поэзии, которые при «правильном» планировании невозможны.
— А сами вы что читаете? Кого перечитываете?
— Я обычно читаю параллельно несколько книг, но читаю очень медленно. И в основном в метро. Сейчас читаю «Нежный театр» Николая Кононова, сборник статей Малевича, почитываю кирпич Никласа Лумана. Хочу перечитать Тургенева.
— Как вы отдыхаете? Где проводите отпуск? Какое ваше любимое место на планете?
— Люблю деревянные кварталы Томска (надеюсь, их не все спалили), Васильевский остров, я провёл двадцать отпусков в Кировске, где единственный музей Венедикта Ерофеева и где снимали Левиафана (это хорошо приспособленный для самоистязательных тренировок горнолыжный центр). Люблю вечерний Амстердам, мне симпатичен Сан-Франциско, очень тянет ещё разок побывать в Пекине…

Беседовала Елена СЕРЕБРЯКОВА

Ошибка в тексте? Пожалуйста, выделите её и нажмите "Ctrl + Enter"

Подписаться на RSS ленту

   

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Лента новостей

Видео на «Пиши-Читай»

В Петербурге с третьей попытки установили памятник Сергею Довлатову

В Петербурге с третьей попытки установили памятник Сергею Довлатову

До этого презентованный общественности монумент пришлось демонтировать для доделки.

Популярные писатели вернули моду на устное чтение (ВИДЕО)

Популярные писатели вернули моду на устное чтение (ВИДЕО)

В «Гоголь-центре» завершился 21-й сезон «БеспринцЫпных чтений». Этот проект — один из самых странных на…

Певец Алекс Дэй благодаря Гарри Поттеру сам стал немножечко магом

Певец Алекс Дэй благодаря Гарри Поттеру сам стал немножечко магом

Рэпер из Британии прославился тем, что в одной песне использовал практически все заклинания из саги…

Яндекс.Метрика