Ольга Балла: «Многочитающий человек проживает много жизней»

Ольга Балла (Гертман), заведующая отделом философии и культурологии журнала «Знание-Сила», по формальному статусу книжный обозреватель множества бумажных и электронных изданий – по преобладающему роду занятий и созерцатель-библиофаг – по образу жизни, представляет собой, как можно подумать, в наш не слишком читающий век фигуру несколько экзотическую, поскольку не только всё время читает книги, но и собирает их – в их классическом бумажном облике. В результате чего, по собственному её признанию, домашняя её библиотека давно уже грозит превысить пределы разумного. Наш корреспондент задался целью выяснить, как устроена эта своеобразная культурная ниша, в чём её смысл и что даёт обитание в такой нише как самому её обитателю, так и, предположительно, культуре в целом.

— Как бы Вы определили, что объединяет все области Вашего рецензентского, обозревательского, комментаторского, критического, наконец – просто читательского внимания? Всё это разнообразие должно же на чём-то держаться?
— Если говорить совсем коротко, круг своих умственных беспокойств я бы обозначила примерно такими формулами: это история идей – по преимуществу гуманитарных, а если каких-то ещё, то в связи с идеями гуманитарными, и история культурных форм. Я бы ещё добавила оборот «культурная антропология». – Вообще мне очень нравится, как обозначает область своих исследовательских интересов Михаил Наумович Эпштейн, и я у него это словечко, с его позволения и с благодарностью, заимствую: он называет всё их разнообразие «гуманистикой» — то есть, насколько я понимаю, тем, что имеет отношение к смысловому устройству человека и к пониманию его как культурного существа. Точно то же самое интересно и мне. Из всего, что мне случается и приходится читать и над чем случается думать, мне интересно вычитать, как – и почему именно так – устроен человек, — в частности, в свою историческую эпоху; в какой степени он определяется суммой культурных условностей, в которые вписан. – Я бы назвала в своём случае такой интерес «синдромом несостоявшегося философа». Чтобы в этом качестве состояться, мне много чего не хватило, прежде всего – систематичности и глубины в их соединении; внутренней (да и внешней) дисциплины. Я всё-таки человек, пишущий отрывками на полях. Но в этом качестве я себя чувствую очень органично, и такие люди тоже нужны – для культурного разнообразия и динамического равновесия. Журналистика хорошо позволяет человеку такого душевного и умственного стиля вести полноценное культурное существование.
— «Библиофаг» (Ваше «знаковое» самоопределение) и просто читатель – какая между ними разница? Для чего, иначе говоря, понадобилось такое эффектное словцо, кроме его эффектности?
— Это очень просто: библиофаг, книгопожиратель, отличается от простого читателя неумеренностью объёмов поглощаемого текста.
— Что даёт человеку – хотя бы персонально Вам – чтение, особенно в больших количествах?
— Интенсивность жизни. Этот мотив, пожалуй, — главный до единственности. Кроме того, мне, по собственной вине, так и не удалось получить хорошее, основательное и систематическое образование, я эту нехватку постоянно чувствую и стараюсь, как могу, компенсировать. Наверно, это всё-таки имеет больше отношения к тому, чтобы унять внутреннее беспокойство, чем к тому, чтобы приобрести полноценное знание, — но и то дело. А знание при этом – хотя бы в качестве побочного результата – тоже хоть отчасти приобретается.
— И что привлекательного в том, чтобы быть эдаким «профессиональным читателем»?
— Но ведь это же прекрасно, когда ты занимаешься тем, что тебе интересно, да ещё получаешь за это какие-никакие деньги! Я как раз была в детстве из таких книжных детей, которые мечтают, чтобы их работа была связана с чтением книг (мне хотелось профессионально заниматься двумя вещами: читать и писать. В точности так и получилось).
— Не убивается ли удовольствие от чтения тем, что многое приходится читать просто по рабочей обязанности?
— Как ни странно, нет, — по рабочей обязанности мне приходится в основном читать такие книги, которые мне интересны. Я, в общем, вполне вольное существо по характеру обязанностей, и, если книга мне неинтересна или не по зубам, то ведь и отказаться могу. И, потом, всё-таки сам процесс чтения очень привлекателен. Он внутренний мир в порядок приводит.
— Есть ли что-то, что Вы, несмотря на большие объёмы своих читательских обязанностей, время от времени всё-таки перечитываете? И с какими целями?
— Время от времени, с только что упомянутыми целями – приведения в порядок внутреннего мира, его событий и происшествий, повышения и укрепления собственной внутренней структурности – и, пожалуй, ещё для опыта гармонии мира – обыкновенно перечитываю стихи. Из русских поэтов чаще всего – Мандельштама (он, пожалуй, образует основополагающую матрицу моего внутреннего устройства – или одну из них, его хочется в себе воспроизводить), Бродского, Тарковского, из наших живых современников – Ольгу Седакову и Бахыта Кенжеева, из современников недавних – Елену Шварц и Леонида Аронзона. Из венгерских поэтов более всего – Эндре Ади, Миклоша Радноти, Яноша Пилинского. Венгров – ещё и ради самого языка, ради «энергетического», что-ли, его опыта, которого мне в моей почти исключительно русской культурной жизни не хватает. Совсем основополагающих классиков двух своих культур – Пушкина и Петёфи – я тоже иногда перечитываю, но их, каюсь, редко. Осип Эмильевич всё-таки остаётся доминантой, камертоном настройки. Из непоэтического очень хороша для перечитывания Лидия Гинзбург – по части повышения внутренней структурности читателя ей нет равных.
— Теряет ли, по-Вашему, что бы то ни было человек, переставая читать (или, допустим, снижая объёмы чтения), и что теряет – если, опять-таки, теряет – культура, когда чтение перестаёт быть в ней одной из ведущих практик?
— Я думаю, это очень индивидуально. Конечно, мне хочется сказать, что, весьма вероятно, он теряет интенсивность внутренней жизни, а может быть, и качество рефлексии, уровень её. Но, если честно, я в этом не так уж уверена. Скорее всего, у интенсивности жизни могут быть и другие источники, не хуже чтения, и более того, сама рефлексия, не исключаю, может происходить не только в словесных формах.
Мне всегда нравилась мысль, что многочитающий человек проживает много жизней – притом именно изнутри, в отличие, скажем, от человека, много смотрящего кино, который наблюдает показанные там жизни всё-таки извне. Так что, может быть, переставая читать, человек теряет объёмность и многожизние?
Культура, пожалуй, теряет качество своей словесной компоненты. Но опять же не факт, что именно словесная компонента непременно и во всякой культуре должна быть ведущей.
— Кстати: перестало ли чтение быть ведущей практикой в нашей культуре или это очередной миф массового сознания: сначала-де были «самой читающей страной в мире», потом перестали?
— Чтение книг, вполне возможно, перестаёт (хотя, по большому счёту, это вопрос к социологам, я тут могу судить всего лишь как праздный наблюдатель: в этом же качестве, в свою очередь, я вижу в метро множество людей с читалками и планшетами. И те из них, что играют на этих устройствах в игры или смотрят кино, кажется, в меньшинстве! Что они там читают? – Бог весть.) А вот миф массового сознания такой есть, да – что и были, и перестали, — но к нему, как ко всякому мифу массового сознания, есть смысл относиться критически. – Что касается чтения как практики, не забудем, что основной характер деятельности людей в Интернете, в социальных сетях – это именно письменное общение, то есть чтение и письмо. Так что оно, по моему разумению, скорее (вместе с письмом) трансформируется, чем уступает позиции.
— Что в современной русской литературе – и, шире, современной русской мысли – Вам особенно интересно?
 — Если опять же искать общих формул, то в современной русской литературе мне, пожалуй, интересно расширение границ художественности, втягивание в неё прежде не принадлежавших ей областей; взаимообмен формами, умениями и достижениями между литературой вымысла и «нон-фикшн». Таково, например, развитие в последние годы на русской почве травелога, «литературы путешествий» и как отдельной ветви художественной рефлексии, и как формы отношений человека с пространством. Очень интересны – персонально мне – жанры дневника и фрагмента, их литературные и смысловые возможности (скорее всего, потому, что я и сама такое пишу, — хочется же оправдаться в собственных глазах!). Интересна работа с языком, расширение его возможностей (например, то, что делает харьковский поэт Илья Риссенберг). Очень интересно, но пока мало мне понятно то, что я про себя называю «немиметическими тенденциями» в литературе: то есть, отход её от мимесиса, от воспроизведения форм внесловесного мира как ведущей задачи и освоение иного круга задач.
В современной русской мысли – как, впрочем, не только в современной и не только в русской – мне интересна прежде всего антропологическая рефлексия, её новейшие формы. Тут я очень радуюсь своей позиции «интеллектуального журналиста», сотрудника «Знание-Силы»: она позволяет расспрашивать действующих участников интеллектуального процесса о том, что они делают. Так, с Михаилом Эпштейном мы делали – надеюсь, оно выйдет в наступающем году – интервью о его работе в (им же созданном) Центре обновления гуманитарных наук в британском городе Дареме, — хотя город и британский, мысль всё равно русская, потому что Эпштейн – наш соотечественник. Ещё мне кажется интересным довольно разнородное и разносоставное направление культурной и гуманитарной географии – я время от времени устраиваю на страницах «Знание-Силы» диалоги с разными его представителями. Пару лет назад, например, мы разговаривали с Рустамом Рахматуллиным, собирателем и исследователем смыслов московского пространства; в январском номере 2014 года должны выйти диалоги с географами — Иваном Митиным, сотрудником ныне закрытого Центра гуманитарных исследований пространства Российского научно-исследовательского института культурного и природного наследия им.  Д.С. Лихачёва и главным редактором журнала «Культурная и гуманитарная география», и Владимиром Каганским, исследователем культурного ландшафта, который сейчас занят разработкой науки о путешествиях.
Интересна мне форма философской рефлексии, которую развивает уже примерно лет двадцать группа самарских философов во главе с Сергеем Лишаевым. Совсем коротко говоря, они занимаются аналитикой опыта, вычленением его смысловых, онтологических структур. (Диалог с Лишаевым об их работе состоялся у меня этой весной на страницах электронного издания «Частный корреспондент»). Этой осенью самарцы, с привлечением петербургских коллег, издали сборник «Сила простых вещей» о философских смыслах вещи – вот это мне видится очень достойным внимания.
Вообще меня занимает то, что происходит на пересечении разных наук и культурных областей к их взаимному оплодотворению, и люди, которые в таких областях пересечения работают. Например, в Петербурге есть весьма любопытный мыслитель Сергей Чебанов, который окончил биолого-почвенный факультет Ленинградского университета по специальности «биолог-микробиолог», при этом – профессор кафедры математической лингвистики в университете, обладатель учёной степени в области филологии: кандидатскую защищал на отчасти биологическую тему — посвящённую описанию докембрийских микроорганизмов «Язык описания таксонов», а докторскую – на тему «Логико-семиотические основания классификаций в лингвистике», то есть столько же лингвистическую, сколько и философскую. Более сорока лет назад он стал одним из основателей и руководителей семинара по теоретической биологии, который действует и сейчас, называется семинаром по биогерменевтике Петербургского лингвистического общества, а в 2002-м — Городского семинара по семиотике.  В общем, для себя я определяю это так, что он занимается исследованием принципов образования форм жизни. С Чебановым мы в прошлом году разговаривали на электронных страницах «Русского журнала» — притом не о чём-нибудь, а о семиотике петербургского и московского пространства.
Как журналисту же мне интересны возможности связывания специальных областей знания и общекультурного сознания, поиск языка для этого.
— Чем вообще определяется, станете Вы писать о книге или нет?
— Я бы сказала, это вопрос прежде всего «энергетический»: будоражит ли внутренне, втягивает ли, цепляет ли. Если будоражит, втягивает и цепляет – тогда очень постараюсь написать, даже если книга не вполне мне понятна: буду прикладывать усилия, чтобы понять; в крайнем случае, если не справлюсь с пониманием сама – постараюсь «разговорить» автора. – Вообще, написать о книге – по-моему, лучший способ её как следует прочитать, усвоить, «интериоризировать» (это словечко я подхватила у недавно, к сожалению, умершего смоленского филолога Вадима Баевского).
— Ваши любимые авторы и авторы, наиболее Вам интересные – в какой мере совпадают эти множества? Есть ли тексты / авторы, которые Вы читаете просто для удовольствия, не заботясь о том, что об этом надо бы или хотелось бы написать? И что это за тексты?
— Эти множества, к великому счастью, совпадают полностью. Для удовольствия читаю я книги, которые, будучи интересны, тем не менее по каким-то причинам не могут стать предметом рецензирования или книжного обозревательства – как правило, потому, что вышли давно, хотя бы года два назад: журналы всё-таки обыкновенно публикуют материалы о книгах текущего года издания (в «Знание-Силе» это, к счастью же, немного иначе: там предметом разговора может стать, по существу, любая книга, хоть изданная в прошлом веке, — был бы только разговор интересен). Но вообще, если книга интересна, — «под неё», в связи с нею чаще всего хочется изобрести какой-нибудь рабочий проект (просто уже потому, что это – форма более интенсивного взаимодействия с ней) – и стараюсь изобретать.
— Какие из своих читательских событий уходящего 2013 года Вы бы отнесли к наиболее значительным? И, если это можно сформулировать, — каковы для Вас при этом критерии значительности?
— Начнём с критериев: значительным видится то, что, по моему разумению, открывает перед литературой или, шире, мыслью некоторые новые возможности.
Среди наиболее значительных художественных книг 2013 года я бы вспомнила прежде всего два вышедших в этом году (оба – в издательстве «Центр современной литературы. Русский Гулливер») больших романа: «Матрос на мачте» Андрея Таврова и «Адамов мост» Сергея Соловьёва. В моём восприятии они укладываются в одну смысловую нишу не только потому, что оказались прочитаны одновременно и даже не потому, что, будучи выпущены одним издательством, явно осуществлены в рамках одного большого проекта, – а «Русский Гулливер» — конечно, издательство со своим проектом, и все его книги, в конечном счёте, — слова одного развёрнутого, продуманного высказывания.
Мне здесь важно то, что оба – формально будучи романами «о любви», о человеческих отношениях, их возможностях и невозможностях — достойны названия романов онтологических: об устройстве мира. Любовные отношения героев в обоих случаях — всего лишь своего рода оптическое средство, позволяющее это устройство не столько даже рассмотреть, сколько пережить в собственном опыте. В нашей литературе такое, насколько я себе представляю, чрезвычайно редко. Рискну выразиться даже категоричнее: ничего сопоставимого с ними в этом отношении в русской словесности последних лет я, пожалуй, не припомню. Особенно это касается «Матроса на мачте», который работает с гностическим мифом, вращивает его в структуру романа на правах полноценного смыслообразующего начала. Я бы сказала, что обе этих книги восполняют нехватку на русской почве большого модернистского романа, который европейская литература выработала и прожила как собственную реальность ещё в первой половине ХХ века, и должны быть продуманы в этом качестве.
Лично моим большим читательским событием стал буквально на днях небольшой поэтический двухтомник, выпущенный издательством «Арт-Волхонка» и датированный уже 2014-м годом – но вышел он в этом декабре,-  посвящённый саду как особому состоянию мира: на пересечении природы и культуры, и человеческому опыту сада – его созерцанию, переживанию, возделыванию. Первый его том составляют переводы из швейцарского франкоязычного поэта Филиппа Жакоте, сделанные Ольгой Седаковой, второй – избранные стихотворения самой Седаковой, объединённые темой или интуицией сада. На мой взгляд, это маленькое двукнижие – событие не только поэтическое, но и философское, притом, что бывает уж совсем редко, — он таков ещё и своим оформлением. В обоих томах тексты сопровождает графический ряд – фотографии (или, как называет сам автор, графемы) Татьяны Ян, которые не просто иллюстрируют сказанное, но представляют собой самостоятельное высказывание на ту же тему и дают основания задуматься о поэтическом и метафизическом потенциале фотографии (я же говорю, что рефлексия умеет быть не только словесной!).  
Из переводного очень значителен – чувствую уже сейчас, хотя начала читать только что – роман немецкого писателя Ханса Хенни Янна, почти неизвестного у нас, — «Река без берегов», первая часть которого, «Деревянный корабль», вышла недавно в петербургском издательстве Ивана Лимбаха в переводе Татьяны Баскаковой. Тут мне ещё рано что бы то ни было говорить, поскольку, как и было сказано, читать его я едва начала, но уже понятно, что Янн – величина, сомасштабная, например, Кафке, Роберту Музилю, Герману Броху, и то, что его у нас наконец начали переводить, не останется, думаю, без последствий и для русского литературного самосознания.
Среди самых существенных исследовательских текстов просто нельзя не сказать о «Поэзии неомодернизма» Александра Житенёва (СПб., Инапресс). Это фундаментальное исследование по истории новейшей русской поэзии, над которым автор работал десять лет. Вышедши в самом конце  прошлого года, эта книга  тоже вполне может быть отнесена к числу читательских событий 2013-го. Важна она прежде всего тем, что автор даёт целостное описание по видимости разнородных русских поэтических процессов второй половины ХХ века (1960-2000-х гг.) — и собственную, обоснованную концепцию этого периода в истории культуры и самосознания, для которого предлагает название «неомодерн». Фактически, это заявка на радикальное переписывание устоявшейся к первой половине двухтысячных «картины истории литературы». Несомненно литературоведческая и очень тщательно в этом качестве выстроенная, эта работа выходит за рамки филологии как таковой (хорошо, без зазоров эти рамки притом заполняя). Она по существу – философская: рассматривает поэзию как (культурообразующую) антропологическую практику, как особого рода работу с опытом («неомодерн» же как культурное состояние видится автору следствием метафизической катастрофы). Это – история мысли и исторического самочувствия, рассмотренная через подробно настроенную оптику истории поэзии. Не знаю, достанет ли мне собственного масштаба написать об этой книге хоть что-то достойное существования, о ней уже куда более квалифицированные люди высказывались, — но мне бы, честно сказать, этого хотелось. Тихо подбираюсь.
Очень нетривиальное явление гуманитарной мысли этого года — книга Сергея Ситара «Архитектура внешнего мира: Искусство проектирования и становление европейских физических представлений» (М., Новое издательство). Говоря очень коротко, это – книга о том, что естествознание и теория архитектуры в Европе развивались во взаимной обусловленности, как части одного исторического и смыслового контекста, и уходят корнями, в конечном счёте, в (менявшиеся со сменой культурных эпох) представления об устройстве Вселенной. То есть, это исследование – нечастый на нашей почве пример объёмного теоретического зрения, которое охватывает одновременно – притом без огрубляющих схематизаций – историю художественной, научной и философской мысли. Вот об этом тоже стоило бы писать, — хватило бы ума.
— Есть ли что-то в современном потоке русскоязычных художественных и нехудожественных текстов, чего Вам отчётливо недостаёт?
— Скорее, мне недостаёт собственных возможностей как следует, с хорошим глубоким усвоением, охватить и воспринять то, что уже выходит. Из читательских событий уходящего года я ещё не всё и упомянула, а сколько всего лежит в очереди на чтение.
— Что бы Вы сами стали писать – если бы стали (а может быть, уже и стали)? И почему именно это?
— Из исследовательского я в своё время начинала писать – но, по тяжёлому разгильдяйству, ни до чего законченного не довела, хотя отдельные главы даже были опубликованы – исследование по культурологии почерковой графики под названием «Homo Scribens»: о существовании почерка в культуре, в частности – но не исключительно – его индивидуальных форм. (Это – потому что у меня со школьных лет есть некоторая восприимчивость к тому, как человек выражается в его манере писать; желая прояснить корни этой восприимчивости и природу явления вообще, я истратила семь с лишним лет жизни на работу в качестве эксперта-почерковеда. По сей день считаю это родом аскезы.) Таких книг – которые охватывали бы именно все аспекты исторического существования рукописной графики, в комплексе, включая и такие формы культурного сознания-воображения, как графология, — я на русском языке не встречала, а на других не разыскивала. Это было бы очень интересно.
Мне очень хотелось в начале жизни написать Фундаментальный Труд «Антропология вещи», о том, как человек наделяет вещи смыслами и как строит свои взаимоотношения с ними — примерно в том смысловом русле, в каком осуществилась самарско-петербургская книга «Сила простых вещей» (кстати, туда попал и мой небольшой текст, но он скорее лирического толка, — то, что можно назвать «интеллектуальной лирикой»). Это – потому, что чувственные отношения с миром переживаю как очень важные и сильно воздействующие, в частности, на мышление (а вот и название ещё одного моего несостоявшегося Опуса Магнума: «Соматика смысла»), а взаимодействие с вещами – как этически значимые. Много лет собирала и собираю небольшие заметки к Опусу же Магнуму «Этика существования»; конечно, ничем систематическим он никогда не станет, но мне довольно и процесса собирания.
Много-много лет собиралась написать хоть что-нибудь о характере восприятия мира в дошкольном детстве. К великому счастью, этот текст, задуманный ещё на 24-м году, я несколько лет назад всё-таки написала. Он тоже небольшой и совершенная «интеллектуальная лирика», с упором больше на слово «лирика», но я очень рада тому, что он существует и даже опубликован, хотя и в мало кому известной газете «Первое Сентября». Главное, что он есть.
Вот ещё что точно стоило бы написать, если бы у меня был достаточный талант для этого – это целиком (или по преимуществу) «внутренний» — о внутренних событиях — роман о том, как человек уходит из жизни: не в смысле умирает, а – задолго до этого, где-нибудь с пятого десятка жизни – отступает в старость, сворачивается, дистанцируется от мира. О неразделимости, даже взаимообусловленности, смыслоносного и смыслоубивающего аспектов в этом процессе; о диалогах с собственным угасающим телом. (Это, на самом деле, тоже потихоньку собирается под названием «Работа убывания», но романом, конечно, никогда не станет, потому что у меня мышление не романное).
Это далеко не всё, но тут прервусь, ибо на эту тему как начнёшь, так не остановишься. Но вообще всё, что я пишу по поводу чужих текстов и о чём стараюсь разговаривать с героями интервью, — так или иначе касается и моих собственных внутренних тем-доминант: это – способ их прояснить и продумать.
— Вы заведуете отделом философии и культурологии в известном научно-популярном журнале «Знание-Сила». Сказываются ли на политике этого отдела Ваши собственные интересы и пристрастия (наверняка ведь сказываются) и как именно?
— Вписываются полностью и, буду нескромна, целиком эту политику, стратегию и тактику и определяют (будучи ограничиваемы в случае чего только волею главного редактора). К счастью, определяют они его в содружестве и диалоге с многочисленными авторами – внештатными, штатных авторов у нас нет, — которых я стараюсь разыскивать, конечно, исходя по преимуществу из своих интеллектуальных симпатий. То есть, мы стараемся нащупывать в современной русской культуре «точки роста», смысловые возможности, обещание перспектив; рассматривать интеллектуальные и культурные явления в их становлении и исторических корнях; а также явления на пересечении дисциплин и культурных областей.
— Как бы Вы вообще сформулировали «смысловую политику» Вашего отдела? – то есть, какие стратегические задачи Вы решаете в его работе; как это вписывается в общую задачу журнала?
— Тут мне хочется вернуться к любимому мною словечку М.Н. Эпштейна: «гуманистика». Именно этим наш отдел и занимается – человеческими смыслами в культуре. А журнал в целом озабочен человеческими смыслами знания вообще и науки в особенности; наукой как способом понимания человеком мира и самого себя. Так что мы неплохо вписываемся.
— В чём смысл собирания книг в нашу электронную эпоху?
— Он очень прост: в потребности телесного взаимодействия с книгами, их телесного присутствия в доме, которое, на мой взгляд, делает дом интенсивнее, осмысленнее и индивидуальнее. С книгами тепло и ярко, даже когда они просто стоят или лежат рядом. Сама их близость расширяет внутренние горизонты.
— Чем определяются, по-Вашему, пределы роста домашней библиотеки?
— Пока по квартире можно пройти – предел не достигнут! – Отчасти шучу, конечно. На самом деле, процесс начинает упираться в свои пределы там, где возникают долго разрешаемые, громоздкие трудности с поиском нужной книги; тогда, когда книговладелец начинает переставать ориентироваться в собственном собрании. Должна признаться, к этой стадии своего развития мы уже вплотную придвинулись. Но до сих пор я всё искомое находила и нахожу – хотя уже всё более не сразу. С другой стороны, пока найдёшь нужное – переберёшь столько других книг, столько всего вспомнишь и передумаешь, — а то и рабочие проекты какие-нибудь в голову придут, — что любой электронный поиск, не в пример более быстрый, перед этим бледнеет. Просто на это нужно время.
— Классический вопрос: есть ли для Вас какая-либо разница во взаимоотношениях с бумажными и электронными книгами?
— Конечно же: им соответствует разный характер чувственности. В отношениях с электронными книгами тоже есть и важен чувственный аспект, просто он другой. Есть своя прелесть в щёлкании кнопками ридера, своё телесное согласие с ними; есть большое преимущество в том, что можно поставить шрифт нужного тебе размера и типа, в том, что светится экран (ещё в детстве мечталось, чтобы у книги светились страницы! – так что мечты сбываются), иногда можно даже задать цвет фона (я себе поставила на ныне действующем ридере голубой, «вечерний» — и очень этому радуюсь).
— И вытеснит ли электронная книга свою бумажную предшественницу?
— Думаю, что всё-таки нет, — скорее, они поделят культурные ниши, по-новому распределят в них смыслы. Так кино не отменило театра, а фотография -живописи: они просто поставили друг друга перед новыми задачами.
— Что Вам даёт ведение блога? — в материальном или духовном смысле.
— Ну, в материальном, слава Богу, ничего, — то, что за блогопись (мне) никто ничего не платит, позволяет этой деятельности остаться свободной и своевольной. А в смысле решения разных умственных и человеческих задач – очень многое. Прежде всего, блог – хотя и дневник, но он – публичный дневник, и отличается от приватного, бумажного уж тем, что, прежде чем записать туда мысль или чувство, — всё-таки отбираешь из всего, что претендует быть выговоренным, то, что способно быть хоть сколько-то общезначимым, хоть как-то высовываться за пределы твоей маленькой биографии и быть хоть немного интересным за этими пределами. Это не просто самособирание, но самособирание в рамках известной дисциплины. Потом, что не менее важно, — блог даёт собеседников, из общения с которыми даже способны получиться полноценные человеческие отношения. И, наконец, как всякое письменное проговаривание мыслей, — это помогает находить и развивать идеи, способные лечь в основу рабочих проектов. А тут уже и до материальных результатов – до гонораров – не слишком далеко!

Беседовала Елена СЕРЕБРЯКОВА

Ошибка в тексте? Пожалуйста, выделите её и нажмите "Ctrl + Enter"

Подписаться на RSS ленту

   

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Лента новостей

Видео на «Пиши-Читай»

В Петербурге с третьей попытки установили памятник Сергею Довлатову

В Петербурге с третьей попытки установили памятник Сергею Довлатову

До этого презентованный общественности монумент пришлось демонтировать для доделки.

Популярные писатели вернули моду на устное чтение (ВИДЕО)

Популярные писатели вернули моду на устное чтение (ВИДЕО)

В «Гоголь-центре» завершился 21-й сезон «БеспринцЫпных чтений». Этот проект — один из самых странных на…

Певец Алекс Дэй благодаря Гарри Поттеру сам стал немножечко магом

Певец Алекс Дэй благодаря Гарри Поттеру сам стал немножечко магом

Рэпер из Британии прославился тем, что в одной песне использовал практически все заклинания из саги…

Яндекс.Метрика